Дом-фантом в приданое

Что-то она должна была вспомнить, но забыла об этом.

Он глубоко и ровно дышал, и, положив руку ему на грудь, она рукой почувствовала его дыхание. Она никогда не чувствовала так дыхание другого человека, как свое собственное.

От того, что они были вдвоем в пустой квартире, и Люсинда не бренчала на гитаре за дверью, и ночь уже давно протиснулась в Москву, как в плохо открывающуюся дверь Липиной квартиры, потеснив ненадолго машины, огни, электрический свет, суету, все оказалось по-другому.

Совсем, совсем по-другому.

Она почувствовала опасность сразу, как будто на Великой Китайской стене, окружавшей ее внутренний мир, зажглись сигнальные огни.

«Когда зажгутся сигнальные огни Гондора, Рохан станет готовиться к войне», — вспомнилось ей из фильма про кольцо, которое правило миром.

Огни зажглись. Кто будет править моим миром после того, как они зажглись?

Это намного, намного опасней, чем раньше. Поцелуй на кухне не в счет. Тогда он был снисходителен к ее женской слабости, нежен, и ему хотелось ее утешить.

Сейчас невозможно даже представить себе, что он ее… утешает. Великая Китайская стена содрогалась от напора стенобитных орудий, которые лупили по ней.

Вкус. Запах. Тепло. Цвет. Звук.

Стон.

Олимпиада Владимировна тихонько застонала и осторожно положила раскрытую ладонь ему на затылок. И притянула его к себе, хотя невозможно быть ближе!

Или еще возможно?

Добровольский открыл глаза, очень темные и блестящие, и посмотрел на нее серьезно. Она вся лежала у него в руках, словно перетекала, менялась, как вода в ручье, а ему хотелось сильно сжать ее, сделать ей больно, завлечь поглубже, так, чтобы точно не было пути назад. Ищи не ищи, не найдешь. Он не хотел ее пугать, но и слишком осторожничать не мог — прав, прав его швейцарец! Русские дикие и необузданные, скифы, азиаты, и восточная кровь, тысячелетиями вливавшаяся в славянскую, сделала ее гораздо более темной, чем добропорядочная европейская.

О нет, нет. Я независим. Я не отвечаю ни за кого, кроме себя, и не попадаю в ситуации, в которых от меня ничего не зависит.

Но странно было даже представить, что он сам, по собственной воле, сможет сейчас все остановить или повернуть вспять.

Он ничем не управлял — по крайней мере, в себе самом. Он еще сдерживался, но понимал, что все уже решено, и решено не им.

Кто-то привел его в дедовский дом, в маленькую и не слишком удобную квартирку, как приводил уже десяток раз, но тогда приводил за чем-то другим, не за Олимпиадой, а теперь привел именно за ней. Кто-то уложил ее прямехонько ему в руки, и теперь он очень старался не слишком сжимать их, чтобы не сломать ей ребра и не повредить жизненно важные органы.

Никто никогда не укладывал женщин ему в руки.