Докажи мне

А чертова эмпатия не позволяла Дарье даже разозлиться на него нормально!

Потому что, глядя на все то, что Гутник сходу взвалил на себя, понимала, что заставляет нового начальника вести себя так.

Нереальным казалось, чтобы живой человек, переживший то, что на его долю недавно выпало, в силах окажется и третью часть вытянуть задач, которые Гутник за день сделал…

Не без ее помощи, кстати. Потому как да, и раздражаясь, и ворча в душе, она максимально быстро старалась выполнить все его поручения… И даже сумела один раз уломать, не сказать иначе, выпить обезболивающее.

Была бы сильнее физически (о чем пару раз за сегодня сожалела), просто заставила бы! У самой начинало что-то болезненно тянуть внутри, когда подмечала напряженные, словно судорогой сведенные, скулы и испарину на висках у этого мужчины.

А так… пришлось давить на здравый смысл и запугивать…

Ну, в том смысле, что адекватно же намекнула так:

— Вот станет вам сейчас плохо, а я выйду, и дверь снаружи закрою, и не скажу никому, где вы и что с вами. Чтоб вы в полной мере прочувствовали, насколько «здоровый, сильный и можете сами все контролировать», — тихо сказала, потому что страшно все-таки спорить с таким авторитетом, еще и намного старше нее.

Но старалась добавить и жесткости в голос, чтоб поверил хоть немного. Правда, сама-то знала, что ни в жизни подобное провернуть не сумела бы. Но он-то ее впервые сегодня видит, знать не может.

И, кажется, убедительно сыграла.

Во всяком случае, взбешенный, яростный взгляд Гутника намекал, что мог бы добраться — придушил бы для начала, а после труп выкинул бы из своего кабинета и сделал вид, что, вообще, не при делах!

— А вы страшная женщина, оказывается, Дарья, — с сарказмом отозвался Гутник через стиснутые зубы на эту угрозу, изучая ее сквозь прищур. — Мстительная такая… Безжалостная. И по фигу, что молодая, коварства вон с лихвой…

Она молча продолжала ему в глаза смотреть, делая вид, что мимо его наезды проходят.

Ну ведь больно же ему! Вот зачем спорит?! Кому и что доказать пытается?!

Она могла бы в ответ сказать, что вовсе еще не женщина, все не до того оказывалось в ее неполные двадцать лет. И жалости в ней — океан. Только не той, которой Гутник так чурается и ненавидит, а искренней, сочувствующей, доброй…

Однако все это показалось слишком интимным и щекотливым для обсуждения. Так что попыталась вытянуть ситуацию на иронии:

— Ну так меня же не зря именно вам в помощницы поставили, Олег Георгиевич, — улыбнулась настолько безмятежно, насколько в состоянии была. — Идеально подходящую по характеру подбирали, чтоб сработались лучше, — глянула невозмутимо, хоть внутри все буквально сотрясалось и от страха перед ним, и от тревоги за этого упертого начальника, да!

И поставила перед ним стакан с водой и таблетку.