Дочь седых белогорий

Затем, твёрдо протянул охотнику свою крепкую руку и, когда тот утопил в крепком пожатии свою маленькую в сравнении с ним ладонь, тяжело заговорил:

– Нет, Загбой Иванович! О тебе из нас плохо никто не думает. Ты не виноват, что твой зять такой жадный. Твоя дочь спасла меня от смерти. Ты вылечил меня. Я крёстный отец твоей внучке. Мы знаем, что такое нужда, холод и голод. Мы знаем, что такое тяжёлый физический труд. Своими ногами протоптали по тайге не одну тысячу верст. Мы едины духом братства и стремимся к цели, братства с такими же таёжными бродягами. Так что же, мы теперь должны разменять нашу дружбу из-за каких-то крыс, продать честь, обмануть тех, с кем едим из одного котла? Нет, Загбой Иванович! Этого не будет, – и, уже криво усмехнувшись себе в бороду, сверкнул глазами. – Что нам, впервой, что ли, прииски другим дарить? Да пусть, они, суки, подавятся. Все одно им счастья в жизни не будет за счёт чужого хребта. А мы найдём новое место, может, ещё получше этого…

Из глаз Загбоя побежали слезы. Редко он плакал в своей жизни, видимо, привык к суровым условиям и постоянным утратам. Но здесь, в эту напряжённую минуту – может быть, одну из главных минут в его жизни – охотник не мог удержаться. Крупные капли, напоминающие утреннюю росу, текли по его щекам. Это были слезы благодарности, преданности, верности. Он не вытирал их, потому что не стыдился своих чувств перед этими людьми, так как сейчас они были ему дороже того, кого он когда-то спасал в леднике от медведя, кого водил по тайге, вытаскивал из воды, заживлял на теле ожоги и кто теперь был ему родственником. Братья Вороховы были чище, честнее, дороже тех, кто вчера щедро наливал ему в кружку спирт и, выставляя посмешищем, одел в форму казака. Тех, кто глумился над его простодушным, детским характером. Где они сейчас? Нету. Приехали, навели свои порядки, уехали. Им здесь не жить.

А кто остался с Загбоем? Те, кто в повседневной таёжной жизни делятся с ним всем тем, что есть. Кто уважает его за прямой, честный, открытый характер. Кто относится к нему как к равному, а не к низшему сословию, представителю малых, недоразвитых народов. Так кто же тогда Загбою настоящий друг? Об этом все мысли охотника. Теперь он знает, что среди русских тоже есть хорошие и плохие, начинает понимать кто есть кто. Теперь он уже не будет относиться ко всем так, как относился раньше – с открытой душой, распахивая настежь двери своего горячего сердца. Теперь, прежде чем встретить человека добротой, он присмотрится к нему, узнает, кто перед ним, и лишь потом улыбнётся своей скупой и доброй улыбкой.

Загбой присел на чурку, попросил у Егора закурить. Пока забивал свою трубочку, молча слушал сопение Фили.