Империй. Люструм. Диктатор

Голосование относительно возвращения Цицерона решили провести в то же время, что и летние выборы, когда центурии соберутся на Марсовом поле.

Едва услышав об этом решении, Цицерон уверился, что его помилуют, и позаботился о жертвоприношении богам. Эти десять тысяч обычных граждан со всей Италии были прочным, серьезным основанием, на котором он стоял как государственный деятель, и Цицерон был уверен, что они его не подведут. Он послал весточку жене и другим родственникам, прося встретить его в Брундизии и, вместо того чтобы две недели ждать итогов голосования в Иллирике, решил плыть домой в день волеизъявления народа.

— Если течение движется в нужную сторону, надо тут же воспользоваться этим, пока оно не ослабло, — сказал он. — Кроме того, если я выкажу уверенность, то предстану в нужном свете.

— Но если голосование закончится не в твою пользу, ты нарушишь закон, вернувшись в Италию, — заметил я.

— Этого не случится. Римский народ не захочет, чтобы я остался изгнанником. А если захочет, что ж… Зачем тогда жить?

И вот, спустя пятнадцать месяцев после нашей высадки в Диррахии, мы спустились в гавань, чтобы начать возвращение в жизнь. Цицерон сбрил бороду, постриг волосы и надел тогу сенатора — белую с пурпурной каймой.

Так случилось, что обратно мы плыли на том же торговом судне, которое доставило нас в место изгнания. Но различие между двумя плаваниями было разительным. На этот раз мы весь день неслись с попутным ветром по гладкому морю и провели ночь, растянувшись на палубе, а на следующее утро показался Брундизий.

Вход в величайшую гавань Италии напоминает две гигантские протянутые руки, и, когда мы прошли между ними и приблизились к многолюдной пристани, нас, казалось, прижал к сердцу дорогой, давно не виденный друг. В гавани собрался чуть ли не весь город, все были в праздничном настроении: играли флейты, били барабаны, юные девушки несли цветы, а юноши размахивали ветвями с разноцветными лентами. Я подумал, что они тут ради Цицерона, о чем и сказал с большим волнением, но он оборвал меня и велел не глупить.

— Откуда им знать о нашем приезде? Кроме того, разве ты обо всем позабыл? Сегодня годовщина основания колонии Брундизий — местный праздник. Тебе стоило узнать это, еще когда я избирался в консулы.

Тем не менее некоторые обратили внимание на сенаторскую тогу Цицерона и быстро смекнули, кто он такой. Весть об этом разнеслась, и вскоре внушительная толпа уже выкрикивала его имя и приветствовала изгнанника громкими возгласами.

Пока мы скользили к месту стоянки, Цицерон, стоя на верхней палубе, поднял руку в знак благодарности и поворачивался туда-сюда, чтобы все могли видеть его. Среди простонародья я заметил его дочь Туллию.