Империй. Люструм. Диктатор

Приспешники Клодия напали на ее мужа Фруги, когда тот попытался высказаться в защиту тестя, сорвали с него всю одежду, закидали грязью и прогнали с форума; его сердце с тех пор билось неровно, и наконец он умер у нее на руках несколько месяцев назад. Поскольку Туллия была бездетна, у нее осталось лишь несколько драгоценностей и возвращенное ей приданое, и все это она отдала Теренции, чтобы оплатить семейные долги. Что до Теренции, то она продала большую часть своего личного имущества и даже, пересилив себя, упросила сестру Клодия похлопотать перед своим братом, чтобы тот сжалился над ней и детьми. А та насмехалась и хвастала, что Цицерон пытался вступить с ней в связь. Семьи, которые они всегда считали дружественными, в страхе закрыли перед ними двери — и так далее, и так далее…

Цицерон с грустью пересказал мне все это однажды вечером, после того как Туллия ушла спать.

— Слегка удивляет, что Теренции тут нет, — заметил он. — Похоже, она старается не появляться на людях и предпочитает сидеть взаперти в доме моего брата. Что же касается Туллии, следует как можно скорее найти ей нового мужа, пока она еще достаточно молода и способна благополучно подарить детей какому-нибудь мужчине. — Он потер виски, как делал всегда в тяжелые минуты, и вздохнул. — Я-то думал, возвращение в Италию положит конец всем моим бедам… Теперь вижу, что они только начинаются.

Мы гостили у Флакка шестой день, когда от Квинта явился гонец с вестями: несмотря на выходку, которую в последний миг устроили Клодий и его шайка, центурии единодушно проголосовали за то, чтобы вернуть Цицерону все гражданские права. Итак, он снова стал свободным человеком.

Странно, но полученные известия как будто не слишком развеселили его. Когда я сказал об этом, Цицерон снова вздохнул:

— А с какой стати я должен веселиться? Мне просто вернули то, чего вообще не следовало отнимать. Во всем остальном я сделался слабее, чем был.

На следующий день мы отправились в Рим. К тому времени вести о восстановлении Цицерона в правах распространились среди жителей Брундизия, и у ворот виллы собралось несколько сотен человек, чтобы посмотреть на его отъезд. Цицерон вышел из повозки, в которой ехали он и Туллия, пожал руку каждому доброжелателю и произнес короткую речь, после чего мы возобновили путешествие. Через пять миль, не больше, мы въехали в ближайшее поселение, где встретили еще более многочисленную толпу, — здесь все тоже хотели пожать руку хозяину. Пришлось приветствовать их, и так продолжалось до вечера. Во все последующие дни происходило то же самое, только людские скопления становились все больше — весть о том, что тут будет проезжать Цицерон, неслась впереди нас.