Империй. Люструм. Диктатор

Вряд ли хоть кто-нибудь из них остался в живых, чтобы бежать к себе через Ренус, впервые ставший естественной границей Римской империи.

Таким образом, если верить отчету Цезаря, почти треть миллиона человек или погибло, или пропало без вести в течение одного лета. Чтобы успешно завершить год, он оставил свои легионы в новом зимнем лагере, в сотне миль к северу от старой границы Дальней Галлии.

К тому времени, как я закончил копировать, стало смеркаться, но на вилле все еще стоял шум — солдаты и гражданские ожидали встречи с наместником, гонцы вбегали в дом и выбегали из него. Когда стемнело настолько, что я больше не видел написанного, я отложил табличку со стилусом и продолжил сидеть в полумраке, гадая, что из всего этого извлек бы Цицерон, будь он в Риме. Осуждение побед показалось бы ему несовместимым с любовью к отечеству, но в то же время истребление стольких людей и перенос границы без разрешения сената были нарушением закона. Я размышлял также о том, что сказал Публий Красс: Цезарь опасается присутствия Цицерона в Риме и боится, «что его отзовут прежде, чем он завершит свою работу здесь». Что в этом случае означало слово «завершит»? Звучало зловеще.

Мои раздумья прервало появление молодого центуриона лет тридцати с небольшим, с тугими светлыми кудряшками и в неправдоподобно чистом одеянии, который представился как Авл Гирций, помощник Цезаря. Центурион сказал, что, насколько он понимает, у меня есть письмо от Цицерона к наместнику и, если я буду так добр отдать послание, он позаботится, чтобы наместник получил его. Я ответил на это, что мне даны строгие указания вручить письмо лично Цезарю. Авл сказал, что это невозможно, и я заявил, что в таком случае буду следовать за наместником из города в город, пока не смогу поговорить с ним. Гирций сердито посмотрел на меня, притоптывая аккуратно обутой ногой, — и вышел.

Прошел час, прежде чем он снова появился и отрывисто велел следовать за ним.

В общей части дома все еще толпились просители, хотя уже наступила полночь. Мы прошли по коридору, а потом через прочную дверь в комнату, ярко освещенную сотней свечей и устланную толстыми коврами, где было тепло и сильно пахло благовониями. В середине комнаты на столе возлежал Цезарь, совершенно голый; негр втирал в его кожу масло. Цезарь бросил на меня беглый взгляд и протянул руку. Я вручил письмо Цицерона Гирцию, тот сломал печать и передал его наместнику. В знак уважения я уставился в пол.

— Как прошло твое путешествие? — спросил Цезарь.

— Хорошо, благодарю, — ответил я.

— О тебе позаботились?

— Да, благодарю.

Тут я осмелился впервые как следует посмотреть на Цезаря.