Империй. Люструм. Диктатор

Местом его проведения выбрали библиотеку, и мне пришлось искать стулья по всему дому. Я набрал двадцать. Первым появился Аттик, за ним Катон, потом Лукулл и, намного позже этих троих, Гортензий. Всем пришлось продираться сквозь толпу, заполнившую прилегающие улицы, но больше всего досталось Гортензию, лицо которого было расцарапано, а тога испачкана дерьмом. Было страшно видеть человека, обычно державшегося безукоризненно, в таком жалком состоянии. Мы подождали, не появится ли еще кто-нибудь, но никто не пришел. Туллия с мужем уже покинули Рим и укрылись в провинции после трогательного прощания с Цицероном, поэтому из членов семьи была одна Теренция. Я записывал.

Если Цицерон и был разочарован тем, что громадная толпа подхалимов, когда-то окружавшая его, уменьшилась до кучки сторонников, он этого не показал.

— В этот горький день, — сказал хозяин, — я хочу поблагодарить всех вас, так отважно боровшихся за меня. Невзгоды — неотъемлемая часть нашей жизни, и, хотя я советую всем избегать их, — (тут в моих записях стоит «все смеются»), — они позволяют понять сущность людей, и если я выказал слабость, то вы — силу. — Цицерон остановился и прочистил горло. Мне показалось, что сейчас он опять сломается, но хозяин собрал свою волю в кулак и продолжил: — Итак, закон вступит в силу в полночь? Как я понимаю, в этом нет никаких сомнений?

Он обвел взглядов всех четверых. Те покачали головами.

— Нет, — ответил Гортензий, — никаких.

— Тогда что мне остается?"

"— Мне кажется, у тебя есть три возможности, — сказал Гортензий. — Ты можешь не обращать внимания на закон и остаться в Риме, в надежде, что твои друзья продолжат тебя поддерживать, хотя с завтрашнего дня это будет еще опаснее. Ты можешь покинуть город сегодня вечером, пока еще не запрещено помогать тебе, и попытаться спокойно выехать за пределы Италии. Наконец, ты можешь пойти к Цезарю и узнать, остается ли в силе ли его предложение легатства, которое даст тебе неприкосновенность.

— Есть и четвертая, — заметил Катон.

— Какая?

— Он может убить себя.

Повисло тяжелое молчание. Потом Цицерон спросил:

— И что это мне даст?

— Стоики всегда рассматривали самоубийство как закономерный для мудрого человека поступок, позволяющий выразить презрение к окружающим, — ответил Катон. — Кроме того, это естественный способ положить конец своим страданиям. И честно говоря, это станет примером борьбы с тиранией, который сохранится в веках.

— Ты имеешь в виду какой-то особый вид самоубийства?

— Да. По моему мнению, ты должен запереться в этом доме и уморить себя голодом.

— Не согласен, — вмешался Лукулл. — Если ты хочешь помучиться, Цицерон, к чему затевать самоубийство? Проще остаться в городе и предоставить толпе сделать свое черное дело.