Империй. Люструм. Диктатор

 — Прибавь к ним трех кандидатов в преторы и десять кандидатов в трибуны. Красс собирается купить целое правительство!

Цицерон был не из тех, кто часто выказывает изумление, но в тот миг даже он не смог скрыть замешательство.

— Но это же полнейшая нелепость! — воскликнул он. — Сколько стоит каждый голос?

— Сто двадцать — за консула, восемьдесят — за претора, и пятьдесят — за трибуна, — ответил Салинатор так, словно продавал свиней на базаре.

— То есть, — Цицерон наморщил лоб, производя в уме расчеты, — ты хочешь сказать, что Красс готов заплатить треть миллиона только за триста голосов, которые может предоставить твое объединение?

Салинатор кивнул — на сей раз более охотно и, мечтательно закатив глаза, произнес:

— Это была самая великолепная сделка на людской памяти.

Цицерон повернулся к Ранункулу, который глядел в окно — не случилось ли чего-нибудь на улице?

— Как по-твоему, сколько голосов мог бы купить Красс по такой цене? — спросил он.

— Чтобы быть уверенным в победе? — Ранункул прикинул и сказал: — Должно быть, тысяч семь или восемь.

— Восемь тысяч?! — не веря собственным ушам, переспросил Цицерон. — Восемь тысяч голосов обойдутся ему почти в восемь миллионов! Вы слышали о чем-нибудь подобном? И, заплатив такие деньги, сам он не станет магистратом, а лишь обеспечит высшие должности дурачкам вроде Гибриды и Лентула Суры? — Цицерон повернулся к Салинатору. — Он объяснил тебе суть своих намерений?

— Нет, сенатор. Красс — не тот человек, чтобы задавать ему вопросы и получать на них ответы.

Квинт выругался.

— Проклятье! Клянусь Хароном, теперь-то ему придется ответить на кое-какие вопросы! — воскликнул он и, чтобы выплеснуть ярость, еще раз двинул кулаком в живот посредника, который только-только поднялся на ноги. Тот снова замычал и повалился на пол.

Квинт предлагал выбить из двух незадачливых посредников все сведения, которыми они владеют, а затем, прихватив их с собой, отправиться в дом Красса и потребовать, чтобы он не прибегал к бесчестным уловкам. Или же, сказал он, можно притащить их прямиком в сенат, огласить их показания и потребовать, чтобы выборы отложили. Однако Цицерону, в отличие от него, удалось сохранить хладнокровие. С бесстрастным лицом он поблагодарил Салинатора за откровенность, предложил Квинту выпить вина и остыть, а мне велел собрать наше серебро. Позже, возвратившись домой, он засел в комнате для занятий и принялся перебрасывать из руки в руку кожаный мячик для упражнений. Квинт бушевал, обзывая брата дураком за то, что он отпустил двух агентов-взяткодателей: теперь они либо расскажут обо всем Крассу, либо вообще сбегут из города."

"— Нет, — ответил Цицерон, — они не сделают ни того ни другого.