Дикий ангел

 – Предлагаю у меня и…

– Нет! – перебивает Уля. – Мы едем не к тебе, Феликс, а к Косте!

– Будете жить с Натальей?

– Нет, мы будем жить у себя! Спасибо великодушному отцу, теперь у нас есть большой дом!

– Там всё ещё живёт Инга!

– Как это? Костя обещал, что она съедет…

– Видимо, переговоры у них не заладились! Будешь скандалить и вышвыривать её с манатками?

Прикусывает губу, долгим взглядом смотрит в окно, на зелёные леса, а потом:

– Значит, в отель.

– Уль… – пересекаемся упорствующими взглядами. – Я выделю вам комнаты! Докучать не буду! Живите спокойно!

– Громов, ты перегрелся что ли? – спрашивает недоверчиво. – Чего уж затягивать? Давай сразу распишемся и дружно заживём!! – бьёт хлёстко, с видом холодной стервы, но от меня не скрыть ту бурю чувств, что искажает её взгляд, голос и дыхание.

– Хоть сейчас! – отвечаю на выпад правдой. Улю перекашивает. Распирает от невысказанных злых слов. Пусть скажет, пусть раскроит ими моё сердце, если это поможет ей находиться со мной рядом без ноги на своём горле. Но жена опять закрывается и выдвигает лишь слабое:

– Я зайду к тебе в дом, только в том случае, если сойду с ума!!

– Уважаемые взрослые! – доносится наигранный весёлый голос Юры. – Давайте не будем так громко разговаривать на сложные темы, что маленьким лучше не знать! Прогуляйтесь в вагон-ресторан и вот там, можете себя не сдерживать! – и улыбка искусственная, показательно выдавленная.

И правда, Злата затихла и слушает нас, разинув рот. Прыгает взглядом от мамы к папе… То есть, от мамы к Феликсу."

"Твою ж мать!

– Нам и тут хорошо! – как можно беззаботнее говорит Уля. – Между нами ничего нет, что можно утаивать!

И я чисто на первобытном инстинкте накрываю её коленку рукой, чтобы помешать ходу ею мыслей и разделению, что она хочет.

УЛЬЯНАПереборщила… но он сам напросился! Нечего было меня трогать. Я и так вся на взводе, как раскалённый провод. Так Громов ещё и грабли при себе не держит. За коленку помацал. Ногти ему в руку вонзила, кожу разодрала. Не специально, конечно. На рефлексе. Но силу приложила. Теперь совесть грызёт, всё задерживаю взгляд на этих кровавых царапинах. А Феликс ещё больше мучений добавляет. Хоть бы отругал как-нибудь, недовольство показал. А он стерпел. Молча руку убрал, глаза отвёл. И осталась я одна со своим сожалением.

Да не хочу я драться, злиться, ругаться! Оно само выходит. У меня после тех давних событий настолько изодрано восприятие Громова, что тупо включается самозащита. И неважно, что им движет. Хорошее ли, плохое. На всё. Щит вперёд и «не подходи».

До конца поездки он меня больше не трогает. Не разговаривает. Изредка улыбается тому, как Злата играет с Юрой, а когда она засыпает, сам вызывается переложить её на верхнюю койку.