Дед

Чтобы в любой из шагов остановиться, пойти на попятный, отшутиться, в конце концов. «Неохота что-то сегодня на войну, ребзя. Меня баба теплая ждет, я к ней» – все было бы лучше.

Но жила упрямая вела его в темень. И вот уже кулаки зачесались, заныли, предвкушая труд. И ухмылочка – видела бы Галя – опасная, дерзкая, расклеила рот.

Шли, дыша друг другу в затылки. Осторожно раздвигали кусты, отводили ветви. Ступали мягко, с носка на пятку – звериная эта пластика, заметил Ганин, накануне важного дела включалась в подельниках сама собой. Поглядишь на человека: ну истинный обалдуй. А потом – щелк! – и просыпается в человеке инстинкт, чутье. И вот он уже не дубина стоеросовая, не глыба, как Серега, например, а натуральный зверь, хищник: раздувает ноздри и идет так, что ни одна веточка под ногой не хрустнет. Откуда столько грации взялось в нем?

События той ночи остались в памяти Ганина набором распадающихся фракталов. Он помнил, что остановился по дороге, оперся о дерево, его вырвало. И тут же в темноте хмыкнули:

– Забоялся, Андрюха? – То был Солодовников-младший.

– Андрюха – человек тонкий, московский. Ему можно, – подхватил старший.

– Тише вы, черти, – цыкнул на братьев Виктор Сергеевич. – Переполошите людей.

– Водочки бы, – протянули, игнорируя, из темноты. – Для куражу.

Казалось Ганину, что смотрят на них из лесу глаза: звериные – не звериные, человечьи – не человечьи. А когда пришел в себя, то увидел, что глаза эти – Фокины, что извивается Фока под ним ужом и чей-то кулак раз за разом опускается Фоке на лицо. «Мой! – с удивлением осознал Ганин. – Мой кулак-то!» Странно красные, в темноте разлетались из-под кулака кровяные хлопья – и хрустело, и хлюпало.

Лагерь чужой нашли неожиданно. Крались, крались, а в итоге прошли бы мимо, не наступи Серега на спящее тело.

– Что? – хрипануло тело, раззявило зубатый рот.

И в следующий миг Серега дурным голосом заорал:

– Лежать, паскуды! Перестреляю!

И затряс в воздухе ржавым обломком «шмайсера», надеясь только, что никто со страху не разглядит, что это обломок, отстрелявший свое, когда никого из них еще на свете не было."

"Поднялись другие головы: одна, другая, третья – коротко стриженые. И вот в одну Степан уже засаживал свинчаткой: «Ляг! Ляг, тебе говорят!» За свинчатку у Степана шел морской камень-голыш. Перед дракой надевал Степа пару строительных перчаток и вкладывал по камушку в каждую из них. Камушки округлые, гладкие. Сжимая и разжимая руку в перчатке, чтобы камушек улегся ровнее, Степа расплывался в улыбке: «То-то будет потеха!»

Резанул в темноте фонарь, выхватил пару лиц – искаженных, диких. Кто-то застонал, заорали: «Нога! Нога!» А Ганин был как тот дурачок в околдованном месте.