Чужой, плохой, крылатый

Всё опасался, что тот устроит на празднике какую-нибудь неприятность. Но Марлок был как обычно ровен, скучен и скрипуч, даже Пелеславское толком не пил, беседовал с Чулком, скуллордом Храма Знаний, что всё мучился над загадкой выбитого чердачного окна, приехал проверить очередную свою догадку и внезапно попал на веселье.

И пока Бесс краем уха внимал его теориям, что вели их куда-то в далёкое будущее к отрицанию бога и признанию науки, и втайне злорадствовал, что слухи про демона, которого видели так и остались просто слухами и легендой, которые в Пелеславии рассказывают испокон веков, ими никого не удивишь, потерял Оранту из вида. Потерял и Ригго, и Анну. Но за Анну-то он волновался меньше всех. Ему хватит доли секунды, чтобы оказаться рядом, если ей будет грозить опасность. И он оказался, только обнародовать своё присутствие не торопился, потому что его позвал её приступ отвращения, негодование, а потом жалость.

""Отчевы мозоли, — молча ругался он, — нет, жалость — это совсем не то, что должна чувствовать женщина к своему избраннику, выходя замуж. И всё остальное — тоже в пекло"".

Он остановил Мину, не позволив ей помешать их разговору с Орантой.

И искренне посмеялся, слушая их разухабистую песню, когда Мина повела Анну домой. А вот он пошёл совсем не за ними.

И знал, что разрываться ему не придётся. Ригг и Оранта сейчас обязательно окажутся в одном месте — её спальне.

После того, как коронесса обиделась, она до сих пор с ним не разговаривала — да что там, царственно делала вид, что его нет, — но Бесс знал: она что-то задумала. Оранта была бы не Оранта, не придумай она нечто отвратительное и грандиозное. В меру своих способностей, конечно. И потребностей.

А она ни много ни мало решила: заставить его ревновать — раз, сменить фаворита — два, и… расстроить свадьбу, которая её не устраивала. Казалось бы, что проще, прикажи — кто осмелится ослушаться коронессу, но… это был не её стиль и размах.

Вот совратить жениха и сделать виноватым со всех грехах, разбить сердце несчастной невесте, наказать тётку, осмелившуюся нарушить её планы, а потом уже приказать за кого должно выдать племянницу — вот это её масштаб. Масштаб её гнилой требовательной тщеславной и коварной душонки.

Бесс сидел на подоконнике за шторой, слушая происходящую в спальне коронессы возню, смотрел на звёзды и почему-то думал про учёного.

Надо же, а ведь кто-то считает, что Бога нет.

""Слышишь отец? Они считают, что тебя нет. Что Бог — это совесть. Она лучший судья и только она решает виновен ты или нет, поступил хорошо или плохо. Она не умеет оправдывать. Но карает жестоко. А ты как считаешь? Ты совесть?""

Он махнул рукой: кого я спрашиваю. Спрыгнул с подоконника в комнату и пошёл прямиком к кровати.

Картина перед ним предстала печальная.