Чужестранка. Книги 1-14

В тени лежала добыча, темное пятно с торчавшей вверх ногой, тоненькой, дергающейся в такт рвущим куски мяса зубам. Изредка слышалось приглушенное рычанье и тявканье — это взрослые отгоняли от своей доли щенка, да еще удовлетворенное ворчанье и треск ломающихся костей.

Мои глаза привыкли к освещенной лунным светом сцене, и я разглядела несколько лохматых теней, развалившихся под деревьями, сытых и умиротворенных.

Тут и там высвечивались пятна на серых шкурах — это оставшиеся у добычи волки толкали друг друга, подбираясь к лакомым кусочкам, незамеченным предыдущими едоками.

Широколобая голова с желтыми глазами неожиданно попала в пятно света и навострила уши. Волк издал негромкий, настойчивый звук, что-то среднее между повизгиваньем и рычаньем, и под деревьями воцарилась мгновенная тишина.

Мне показалось, что шафрановые глаза уставились прямо в мои. В позе зверя не чувствовалось ни страха, ни любопытства, лишь настороженное признание. Джейми положил руку мне на спину, предупреждая, чтобы я не двигалась, но я и не собиралась никуда бежать.

Мне казалось, что я могу часами смотреть в глаза волчицы, но она — неизвестно почему, но я была уверена, что это самка — дернула ушами, словно отпуская меня, и снова занялась едой.

Мы еще несколько минут, таких мирных в рассеянном лунном свете, смотрели на них, и Джейми тронул меня за руку, давая понять, что пора уходить.

Он продолжал держать меня за руку, пока мы пробирались по лесу обратно к дороге. В первый раз после того, как он выпорол меня, я позволила ему прикоснуться к себе. Все еще находясь под очарованием увиденного, мы не разговаривали, но вновь стали чувствовать себя хорошо рядом друг с другом.

Я шла, размышляя над его рассказом, и не могла не восхищаться тем, что он сделал. Без единого слова объяснения или извинения он сообщил мне все, что хотел. Я поступил с тобой справедливо, так, как меня учили, сказал он. И милосердно — так, как умею. Я не мог разделить с тобой боль и унижение, но я преподнес тебе дар: рассказал о собственной боли и унижениях, и теперь тебе легче переносить свои.

— Ты очень расстраивался? — вдруг спросила я. — В смысле, когда тебя пороли. Или легко перешагивал через это?

Джейми легко сжал мою руку и отпустил ее.

— В основном я сразу же забывал обо всем. Кроме последнего раза — это я помнил долго.

— Почему?

— Ну… во-первых, мне было уже шестнадцать, и я считал себя взрослым мужчиной. Во-вторых, было чертовски больно.

— Можешь не рассказывать, если не хочешь, — сказала я, уловив его колебания. — Что, такая болезненная история?

— Не настолько болезненная, как сама порка, — фыркнул Джейми. — Нет, я не против рассказать тебе. Правда, это очень долгая история.

— Так ведь и до гостиницы далеко."

"— Верно. Ну ладно.