Притворись, что мы вместе

Воздуха не хватало.

Утром проснулась от доносившегося из спальни глухого звука будильника. Остаток ночи я провела на кухонном диванчике, скрючившись и укрывшись большим покрывалом, снятым с кресла в гостиной. Я осталась жива, я дышала.

Через несколько недель на очередном дежурстве Славка, впопыхах стягивая с меня медицинскую кофту, неожиданно затормозил процесс и стал разглядывать что-то на моем животе.

– Ленка, твою мать… Ты когда свое божественное тело разглядывала в зеркало последний раз? У тебя ничего нигде не чешется?

– Да ты посмотри, доктор! У тебя чесотка, мать. Ну ты дала!

Действительно, последние дни живот что-то постоянно чесался, и я думала, что съела что-нибудь не то на фоне всевозможных стрессов. Слава хохотал, согнувшись пополам.

– Так, дорогая моя, сейчас пойдем к Алине Петровне и будем обрабатывать твою профпатологию, а заодно и меня посмотришь в нормальном освещении.

От такой идеи я пришла в полный ужас, совсем растерялась и уже была готова зарыдать.

– Ты что, нет! Я позориться не пойду, лучше умру. Нет, не пойду, и все.

Славка бился в истерике и не мог успокоиться, пока не начал икать.

– Ладно, сейчас позвоню одному товарищу. Привезет какую-нибудь фирменную пшикалку, черт с тобой.

Я начала плакать, потом смеяться. Потом привезли злосчастную пшикалку, которая, слава богу, оказалась не вонючей и не липкой, и мы оба облились с ног до головы. Пшикалку я решила забрать домой, на всякий случай облить еще и Катьку с Вовкой. Приятель Славы, оказавшийся хозяином какого-то ветеринарного магазина, веселился от души.

– Э-э-э, други мои, какие у вас интересные половые инфекции теперь, я тащусь! Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, и каждый вечер тут же станет… как его… черт… Ну и работка тут у вас!

Много времени я продолжала жить в ожидании прихода кого-нибудь из карательных органов, ни одной минуты не забывая о несчастном бомже. Однако день ото дня событие отодвигалось в прошлое, постепенно теряло остроту, и наконец я вроде как смирилась с этой ношей. По прошествии пары недель после происшествия Люся, опрокинув пару рюмок коньяка, сообщила, что Алина Петровна ходила в церковь, поставила бродяжке свечку за упокой и заодно за мое здравие. Совершив сей поступок, она объявила Люсинде, что «если б не Елена Андреевна, ни за что за эту пьянь свечку ставить не стала бы, а доктора жалко: совсем похудела и сильно убивается». Сама Люся при появлении бомжей на вверенной ей территории стала относиться к ним еще более агрессивно. Процедура теперь состояла из надевания перчаток, безжалостного отъема у несчастных последнего имущества и вытряхивания всего содержимого в помойное ведро.