Череп под кожей

И, уж конечно, с этим вы можете справиться самостоятельно.

Она пожалела об этом выпаде, как только слова слетели с губ, отвернулась от его покрасневшего лица и испуганных, как у щенка, глаз и сказала:

– Простите. Мне не следовало так говорить. Наверное, у всех нас нервы на пределе. Вы еще о чем-то хотели спросить?

Саймон прошептал дрожащими губами:

– Нет, больше ни о чем. Спасибо. – Он встал и закрыл крышку инструмента. Потом тихо добавил, пытаясь сохранить достоинство: – Если кто-то спросит обо мне, я ушел спать.

Корделия вдруг и сама почувствовала, что готова расплакаться. Она разрывалась между раздражением и жалостью и презирала себя за свою слабость. В конце концов она решила последовать примеру Саймона. День и так затянулся. Она вышла на террасу, чтобы пожелать остальным спокойной ночи. Три фигуры в темных одеждах стояли отдельно друг от друга, их силуэты четко вырисовывались на фоне сверкающего моря и были неподвижны, как бронзовые статуи. При ее приближении они одновременно обернулись, и она почувствовала, как на нее сосредоточенно уставились три пары глаз. Никто не двигался и не говорил. Мгновения этой залитой лунным светом тишины казались ей слишком долгими, почти зловещими, и когда она попрощалась со всеми, мысль, которую последние двадцать четыре часа она пыталась подавить, выплыла на поверхность во всей своей жестокой и пугающей логике: «Мы собрались здесь вместе – десять человек на этом маленьком одиноком острове. И один из нас – убийца».

Глава тридцать шестая

Корделия заснула почти сразу, как только закрыла книгу и выключила прикроватную лампу. Проснулась так же внезапно. Еще мгновение она лежала в смятении, потом протянула руку и нащупала выключатель. Ее наручные часы, лежавшие на прикроватной тумбочке, показывали три тридцать. Разумеется, было слишком рано, чтобы она проснулась сама: скорее всего ее разбудил какой-то звук – возможно, крик ночной птицы. Лунный свет просачивался через наполовину задернутые занавески, создавая причудливые узоры на потолке и стенах. Стояла полная тишина, если не считать мерного плеска волн, который казался громче, чем в шумные дневные часы. Ее рассудок, еще одурманенный сном, цеплялся за обрывки того, что только что стояло у нее перед глазами. Она вернулась на Кингли-стрит, и мисс Модсли с гордостью показывает ей только что спасенного котенка. Как это бывает в снах, она ничуть не удивилась, что котенок спит в резной колыбели с красным балдахином и боковыми занавесками – миниатюрной копии кровати Клариссы, – или что, когда заглянула в люльку и приподняла покрывало, увидела не котенка, а младенца и поняла: это незаконный ребенок мисс Модсли, и она должна проявить величайший такт и не делиться ни с кем тем, что ей известно.