Мера бытия

В течение 3 дней без сна, без покоя, что может быть хуже?

22 декабря. Всё ещё лежим здесь. Кто нас вызволит из этого тяжёлого положения? Русские нас совершенно сотрут с лица земли. В нашей роте осталось 42 человека. От этого можно обезуметь».

* * *Перед ночной бомбёжкой немцы сбрасывали на парашютиках светящиеся ракеты. Плавно болтаясь в воздухе, светляки рассеивали вокруг противные мертвенно-синие искры, которые у Кати ассоциировались со смертью.

Сирены завыли, когда до конца дежурства оставалось всего полчаса.

Прислонившись спиной к стене дома, она смотрела на стаю самолётов и думала о горячем чае и дрожжевом супе, представлявшем из себя тёплую воду, заквашенную на разведённых дрожжах. Хотя от супа бурчало в животе, голод на время отступал.

Стоящая рядом Маша притопывала замёрзшими ногами и монотонно заклинала:

— Пронеси, пронеси, пронеси.

Катя увидела, как от самолётов отделились тёмные тени, летящие прямо на них.

— В бомбоубежище, быстро!

Бомба рванула, едва они успели перевалить через порог, оказавшись в душном помещении, освещённом одной коптилкой, малой искоркой мигающей в глубине.

— Не свалитесь, здесь ступеньки, — сказал рядом чей-то мужской голос.

Катя потянулась зажечь ручной фонарик, но Маша её опередила, осветив лицо мужчины в ушанке, из-под которой выбивался край белой вязаной шапки.

Засунув руки в рукава, он сидел на ящике с песком и мигал от яркого света.

— Много у вас народу в убежище? — спросила Катя, на случай, если придётся выводить людей из-под завалов.

— Да нет, человек десять. Теперь в убежище никто не ходит, какая разница, от чего умереть?

В последнее время такие рассуждения стали обычными, и бойцы МПВО слышали их каждый день, но всё же Катя строго сказала, повторяя слова лозунга:

— Нельзя так говорить. Мы должны бороться за каждую человеческую жизнь."

"Глаза мужчины посмотрели на неё с усталой укоризной, и она вдруг разглядела, что он совсем молодой, наверное, её ровесник.

Переходя на «ты», она спросила:

— Работаешь?

— А как же. Мастером на заводе.

Он застенчиво улыбнулся, переведя взгляд на Машу. При каждом новом взрыве фонарик в Машиной руке очерчивал кривую линию, от которой по бомбоубежищу брызгали лучики света.

Хотя массивная кладка гасила внешние звуки, дом вздрагивал, глухо резонируя, как в пустой бочке.

Рядом заплакал ребёнок, и женский голос неразборчиво заговорил ему что-то ласковое, торопливое, нежное.

Когда сквозь толщу стен пробился стук камнепада, детский плач перешёл в крик. Его поддержал хриплый стон из глубины убежища. С монотонной безнадежностью кто-то выл на одной ноте:

— А-а-а-а, а-а-а.

Парень у входа нервно дёрнул ртом:

— Неужели засыпало?

И тут женщина запела ребёнку колыбельную. Негромко, тягуче, чистым голосом, похожим на перезвон бубенцов.