Бомба для империи

Кажется, в этом своем семейном болотце он был вполне счастлив, как может быть счастлив человек, ни о чем не мечтающий и ни в какие выси не стремящийся. Впрочем, бог ему судья.

ЕСТЬ КОНЦЕССИЯ, или СЛАБ ЧЕЛОВЕК…

Одному Всеведущему известно, что проделывал последующие два дня Африканыч, делая «свой ход», но на третий день по приезде Всеволода Долгорукова из Цюриха он пришел с концессионным договором. Невероятно, но факт: соглашение на предоставление права на строительство железнодорожной линии Казань – Рязань было составлено по всем правилам на гербовой бумаге и подписано председателем Государственного Совета Его Императорским Высочеством Великим князем Михаилом Николаевичем.

– Как тебе это удалось? – потрогав бумагу с гербовыми печатями и водяными знаками, спросил Всеволод Аркадьевич. – Ты просто какой-то маг и волшебник, право.

– Ну, уж… – немного замялся Самсон Африканыч, хитро поглядывая поверх головы Долгорукова.

– А концессия-то настоящая? – взял из рук Севы документ Огонь-Догановский.

Африканыч сделал кислое лицо и промолчал. Дескать, вы, господа, меня крайне обижаете своим недоверием и ненужными измышлениями. А я-де человек честнейший и ни в чем таком никогда не замеченный, а потому ваши прозрачные намеки касательно моей личности и моих возможностей совершенно неуместны…

Огонь-Догановский хмыкнул. Сева с большим интересом посмотрел на Африканыча, но ничего не сказал. Бумага внушала доверие, а какая она – фальшивая или нет – не имело особого значения. Конечно, лучше бы она была настоящей. Но даже если концессия была липовой, то липовой все же наполовину, поскольку решение о предоставлении концессии на строительство железной дороги «Акционерному обществу Казанско-Рязанской железной дороги» имело место быть и являлось совершенно законным.

Оставалось семь дней.

Лука вместе с командой Долгорукова проживал в его особняке, занимая комнату на втором этаже. За три дня он если и не сделался полноправным членом «шайки», то все к нему попривыкли и уже не смущались его присутствием, когда разговаривали о «деле». Впрочем, таково было приказание Всеволода Аркадьевича.

– При Луке можно говорить все, – заявил он, когда вдруг так случилось, что соглядатая среди них не было. – Более того, – добавил Долгоруков, – при нем даже нужно все говорить, что касается нашего дела.

– А зачем? – задал резонный вопрос Ленчик.

– А это ты поймешь потом, – ответил ему Долгоруков. – Но, уверяю тебя, поймешь раньше других.

Ленчик пристально посмотрел на него и промолчал. Вопросов он больше не задавал…

– Ты что-то задумал? – спросил Севу Огонь-Догановский.

– Конечно, – хмыкнул Долгоруков.

– Но говорить об этом не хочешь, – без всякой вопросительной интонации произнес Алексей Васильевич.