Бомба для империи

– Из «Центра», который отдает приказания и использует втемную таких вот несмышленышей, как вы…

– Я попросил бы вас соблюдать приличия и не называть меня нес…

– Помолчите! – прикрикнул на него Голубовский. – Если не жаль себя, то пожалейте своих родителей! Ваша маменька не выдержит десятилетней разлуки с сыном. К тому же у нее больное сердце…

– Не смейте! – Лицо стоического Костика полыхнуло гневом. – Никто не давал вам права…

– Закрой рот! – бухнул по столу кулаком подполковник «охранки», давая понять, что прелюдия кончилась и теперь начинается самая настоящая увертюра. – Сейчас я отправлю тебя в тюремный острог, к фартовым ребятам, и там тебе станет так весело, что слезы ручьем хлынут. Ребятки эти мигом революционную спесь с тебя собьют. Поскольку шибко не любят тех, кто против царя-батюшки бунтует.

– Не имеете права! – вскричал Костя, кажется, напуганный упоминанием о тюрьме и фартовых ребятах.

– Имею, дружочек, имею, – зловеще произнес Голубовский. – Я много чего могу. А ты что, думал, ты будешь против государя императора заговоры плести, а он тебя за это по головке будет гладить? Ошибаешься.

– Самодержавие все равно падет, – продолжал геройствовать Костик. – Вот увидите.

– Конечно, падет, – неожиданно спокойно отреагировал на последнюю реплику собеседника Степан Яковлевич. – А вместе с ним будут уничтожены и такие, как вы. – Голубовский снова перешел на вежливую форму общения с собеседником. – И тогда наступит такое время, когда все, кто приближал и делал революцию, взмолятся Господу Богу, чтобы он вернул прежнее время. Но Всевышний и Всеведущий не обратит на эти просьбы ни малейшего внимания, ибо Бог тоже умеет обижаться…

Через четверть часа Костик все выложил как на духу: про Марту и ее планы; про Пантелея, который, кстати, запирался как на дознании, так и на судебном следствии и ничего ни про кого не сказал. А что до того, будто бы он дал показания против Костика и Марты, так это был простецкий дознавательский ход Голубовского, на который попадаются только такие неопытные и небитые, как Костик.

Степан Яковлевич его отпустил – как фигуранта, не представляющего более опасности для общества. Костя и правда был теперь не опасен. После этого случая он сделался задумчив и тих, ни в какие кружки и организации, даже легальные и совершенно безобидные, вроде любителей чтения готических романов или филателистических, не записывался, и по окончании Технологического института стал служить на одном из санкт-петербургских заводов в качестве инженера-технолога. Он женился на дочери домовладельца, мещанке по имени Всеславия, и народил семерых детей, двое из которых умерли во младенчестве.