Фортуна благоволит грешным

И он решил, что не будет публиковать свою книгу как роман – так, как будто ничего этого не происходило с ним в действительности. Но если его труд никогда не будет опубликован, то выходит, что рукопись не имеет совершенно никакой ценности… Тогда зачем же ему так за нее держаться? Может, это – просто стопка бесполезной бумаги? И если уж на то пошло, то зачем ему брать на себя труд снова отправляться в путешествие? Зачастую ему это и не нравилось – не нравились неудобства, связанные с путешествиями. Например – когда требовалось обменять деньги или найти дорогу в незнакомом городе, а рядом с ним не было человека, которому можно было бы доверять. И очень не нравилось часто слышать слова «слепой путешественник». Как было бы приятно погулять, не стуча на каждом шагу тростью и ощупью отыскивая дорогу. О, как приятно ходить широким шагом по городу, улицы которого он знает так же хорошо, как собственное лицо. И еще приятнее услышать, например, такое: «Это мой друг Бенедикт». Или, раз уж он так размечтался: «Это мой муж Бенедикт». «Дорогой, добро пожаловать домой!» «Папа, я по тебе скучал!»

У моряков не бывает таких мечтаний. У слепых – тоже. К тому же «флотским рыцарям» не разрешается жениться. А от мужчин, которые странствуют по свету, никто не ждет, что они обретут дом.

Но Бенедикт хотел всего этого… и даже больше. Его мечты, как и путешествия, были своего рода актом неповиновения тому миру, который смотрел на него зрячими глазами и говорил: «Ты не можешь». Но он-то мог, мог!.."

"Бенедикт сложил свои пожитки аккуратными стопками и снова положил рукопись в сундук. Еще одно «я могу». Пусть рукопись полежит без употребления еще некоторое время. А потом он придумает, что с ней сделать.

Но что же делать сейчас? Что ж, наверное, он начнет с того, что завернет чужой кинжал в грязную тряпицу, а завтра они с Шарлоттой решат, что с ним делать. Возможно, они передадут кинжал сыщику с Боу-стрит.

Он пошарил по полу и нащупал какую-то ткань. Парчовую ткань… Да-да, с кистями! Это была ее шаль! Та самая, в которую он закутал ее плечи, шаль, на которой они сидели и беседовали, когда он ввязался в ее жизнь, потому что, похоже, иначе не мог. Но неужели она… Да, верно, она перевязывала его рану своей шалью!

– Проклятие… – пробормотал Бенедикт, хотя, возможно, имел в виду нечто прямо противоположное.

Истории с кражей из Королевского монетного двора сопутствовали всевозможные опасности и смерть, но Бенедикт ничего не боялся, даже смерти. Однако Шарлотта Перри представляла собой опасность совсем другого рода. Рядом с ней ему угрожала опасность забыть о королевской награде и о том, что он должен позаботиться о будущем сестры… Более того, он чувствовал, что готов забыть о человеке, которым стал за эти трудные годы, и начать строить новые планы.