Фортуна благоволит грешным

Но маленький висячий замок уже давно заржавел, так что ключ поворачивался в нем с трудом. Бенедикт уже привык открывать сундук своим стилетом, но сейчас у него не было такой возможности. К счастью, он по-прежнему хранил ключ, который и вставил в замок. От морской соли металл стал хрупким и плохо поддавался, но в конце концов замок удалось открыть.

В искусно сделанных ящиках и отделениях этого сундука хранились все его пожитки – весьма жалкие: бриджи, чулки, льняные рубашки, запасной жилет, шляпа… Деньги же, вырученные от продажи семейного книжного магазина, и пенсия – все в виде серебра и золотых гиней – были довольно увесистыми; с тех пор, как Бенедикт потерял зрение, он настаивал, чтобы ему платили только металлическими деньгами. Для слепого человека бумажные деньги ничего не значили. Здесь же, завернутая в коричневую бумагу и перевязанная веревочкой, лежала его рукопись. Он приподнял ее, чувствуя приятную тяжесть. Рукопись была не только хроникой его путешествий, но и ценным подтверждением его владения письменным словом. Все те годы, что он был зрячим, буквы – и написанные пером, и напечатанные в книге, – казалось, шевелились и сбивались в кучу, в которой ничего невозможно было разобрать. Каждый том в книжном магазине его родителей словно являлся молчаливым укором для него – ведь он мало что мог прочесть. Что ж, в море грамотность была не нужна, имело значение только одно – следовало хорошо выполнять свою работу и быть частью команды, вот и все. Да, такова была жизнь в Королевском флоте, но потом, когда он ослеп…

Писать с помощью ноктографа – это оказалось очень занятным делом, – и стилус словно пришпиливал слова на нужные места. Когда Бенедикт работал рукой и головой, без всяких фокусов, которые прежде вытворяли его глаза, фразы приходили одна за другой, четкие и упорядоченные. Он чувствовал форму каждой буквы и четко пропечатывал ее. Конечно, он никогда не сможет перечитать свою книгу, но он знал, что писать-то точно может. Наконец-то! Это был неожиданный дар, преподнесенный ему слепотой. И возможно, написание книги было именно тем, что ему требовалось. Писание освежало его память, заставляя размышлять над тем, что он делал. После нескольких лет войны Бенедикт пересек пролив и свободно разгуливал по улицам Парижа. Он побывал на заснеженном Монблане и плавал в гондоле по мутным водам венецианских каналов. Как-то раз его ублажала одна французская вдова, вытворявшая своим языком и губами удивительные вещи, а он передал это новое знание некой синьоре в Венеции, назвавшей его лучшим из всех ее любовников.

Конечно, некоторые его приключения были слишком интимными, так что он не мог излагать их на бумаге, но тем не менее они составляли часть его прошлого.