(без) Право на ошибку

Голову занимали иные желания и мысли. Там был дикий коктейль из прошлой боли, страха за дочку, надежд, благодарности, желания, ощущения будущей потери, нежности и жажды спокойной жизни, которой я никогда не имела.

Веринский представлялся мне роскошным, сладко-обостренным злом. Неизвестным, пусть я и знала его больше, чем кого— либо.

Моя же жизнь без него казалась злом известным. Ведь я жила эти годы вдали от него и даже научилась быть если не счастливой, то, во всяком случае, довольной жизнью. И снова отправляться в неизведанный путь без страховки? Ну уж нет.

Я уже все решила. Предусмотрела. Почти убедила себя.

А он одним махом перерубил канаты, которыми был прикреплен к причалу мой недостроенный корабль. И тот тяжело дернулся и поплыл без руля, с не залатанными до конца пробоинами — поднимись даже средняя волна, она достигнет этих дыр и потопит на хрен всех, кто плывет на моей «Победе», превратив ее в понятно что.

Он хотел, чтобы мы поженились? Еще тогда? На мгновение мелькнувшая ненависть к Норильскому, который, оказывается, испортил и это, была погребена под лавиной сомнений, что у нас бы что-то получилось.

Тогда.

Да и сейчас. Как может что-то получиться сейчас? Почему оно вообще должно получиться, а?

Я и выдавила из себя это жалкое «почему».

И зачарованно смотрела как у моего удава в глазах просыпается жажда убийства.

И чуть не подпрыгнула от его признания в любви.

И засуетилась, заюлила в надежде сделать вид, что не было этого признания, не было этого утра, нет никаких сомнений, что я все-все держу под контролем, что у меня есть план — и это правильный план, маршрут, ведущий к берегам обетованным, где будет все тихо, мирно и хорошо.

Как он не понимает, что вместе нам будет слишком сложно? Что однажды он захочет, как захотел когда-то Серенин, и тосковал, и грустил — захочет своего ребенка? Что когда-то его начнет бесить моя непокорность, нежелание подстраиваться под его нормы и требования, что я продолжу перечить, иметь собственное мнение, продолжу сама решать, что для меня лучше, что я не тихая овечка, которую можно посадить в золотом замке с золотыми унитазами, золотыми нянями и бриллиантовыми гардеробами — посадить так, как это делают его друзья — и эта непокорность, которая сейчас его восхищает, начнет раздражать? Что у нас обоих не было нормальной семьи, мы сломанными куклами остались на обочине этой дороги к самой известной достопримечательности в мире под названием «папа-мама-я — счастливая семья», и наверняка оставим еще на этой дороге и своих близких?

Что когда-то он поймет, что его «люблю» это больше «хочу» и «я виноват», и ничего иного?

Или я ошибалась?

Я не знала. Блядь, два месяца я делала все, чтобы забыть произнесенные слова — а еще больше забыть не произнесенные.