(без) Право на ошибку

Иногда отвечал даже — приоткрывал собственный занавес и давал заглянуть за кулисы.

Не знаю, зачем мне это было нужно. Возможно, чтобы примерить человеческие отношения на себя. Где можно быть настоящей, разной. Не добром и злом в чистом виде, не дурой, не шлюхой, не малолеткой, не ценным работником или бывшей женой, которую очень жалко. Без ярлыков — просто самой собой со всеми гранями. И притираться этими гранями к другому человеку, смотреть, совпадем ли? Затекать горячим воском в его выбоины, залечивая и заполняя их. Выдохнув от страха, поворачиваться спиной и верить, что удара не последует.

Он, кажется, понимал, что эксперимент. Бесился. Или мне так казалось? Я вообще ни в чем не была уверена. Слишком зыбко. Слишком неожиданно. Слишком недавно я расставила все точки над «и».

Слишком легко было влюбиться в такого Веринского. И, выгнав прочь всех прошлых демонов, заполучить новых.

Он обладал животной притягательностью. Не только для меня. Я смеялась, что вокруг пять баб сейчас будут выжимать трусики, а он лишь пожимал плечами. И раньше не считал, что то, что он ходячий секс, его заслуга. Сейчас тем более."

"Хотя по мне, так его. Не канонический красавец, он умел одним жестом сказать: «Встала и пошла за мной». И самая эмансипированная и замужняя встала бы и пошла. Это было сильнее, это на уровне настолько глубинных инстинктов, что срабатывало еще возле пещер, когда мы слушались своих мужчин, потому что именно они давали нам жизнь, безопасность и мамонта. И только с ними мы согревались по ночам и чувствовали себя не нечесаными уродками в пеньюаре из вонючей шкуры, а богинями, создающими эту Землю.

Веринский приезжал постоянно. Я сбилась со счета — он то улетал на работу, то прилетал, не желая оставлять нас надолго. Я вообще не спрашивала — зачем? Почему? Боялась, что он сам задумается над этим.

И перестанет приезжать.

Я даже себе таких вопросов не задавала. Никаких вопросов по поводу Миши. Потому что не собиралась ни в чем себе признаваться.

Просто жила здесь и сейчас. Наслаждалась городом, прогулками, радостной и почти здоровой Радой, которой давали не просто отличные прогнозы. Которую уже готовы были выгнать из госпиталя — но я требовала по максимуму всех процедур. Нет уж, она должна была снова родиться здесь, получить две десятки по Апгар и только потом убраться восвояси.

Наслаждалась своей новой ролью, которая уже была не ролью, а мной. Наслаждалась беспокойством и желанием быть рядом, которое демонстрировал Веринский. Он не посягал на мою «честь», хотя честь давно уже дрожала рядом с ним, не навязывался, не давил. Не делал никаких признаний. Он вообще был не из тех, кто много говорит о себе самом или своих чувствах. Или сообщит что-то на самом деле глубоко внутреннее. Молчун и циник, чем и был хорош.