Пропавших без вести – не награждать!

Николай Егорович понимал, что он дерзит, но ничего не мог с собой поделать. Кокошники, накладные косы, наведенный свеклой румянец и песни о березке в поле он считал издевательством над современным русским человеком. Спрашивается, кто-нибудь видел женщину, которая в быту носит кокошник? Никто. А с чего тогда решили, что кокошник – это истинно русский головной убор? Ах, в древности так ходили, при царе Горохе… Так ведь в древности еще и шкуры звериные носили, но никто же не говорит, что невыделанная козья шкура через плечо – это истинно русский наряд.

– Значит, так, – повеселел полковник, – если на концерте тебя затошнит, то выйдешь, поблюешь и вернешься назад. Понял? Не мне тебя учить, что на войне надо любить и ценить маленькие радости жизни: глоток водки, прикосновение руки красивой девушки, задушевную песню. Придешь на концерт и будешь, как все, хлопать в ладоши. Понял?

Переходить грань дозволенного Николай Егорович не собирался. На концерт, так на концерт.

В актовом зале рядом с Лоскутовым сел Васьков. Когда на сцену вышел девичий хор ансамбля песни и пляски Северного флота, Васьков прошептал:

– Выбирай любую из второго ряда.

– Ты чего, серьезно?

– На первый ряд не смотри и вопросов о них не задавай. Второй ряд, капитан, второй.

– Светленькую, ближе к правому краю можно?

– Сейчас хор закончит свое выступление. Спускайся на проходную, она будет ждать тебя там, – Васьков пригнувшись, чтобы никому не мешать, юркнул в запасной выход.

Лоскутов совершенно по-новому посмотрел на симпатичных девушек в военной форме, и русские народные песни предстали ему с другой, приятной и неизведанной стороны. Как он был не прав, отказываясь от концерта! Как душевно звучит: «По муромской дорожке стояли три сосны. Прощался со мной милый до будущей весны»!

Николай Егорович улыбнулся девушке. Она, перехватив его взгляд, понимающе улыбнулась в ответ.

Мать его, как жить-то хорошо на свете, когда тебе улыбается красавица из второго ряда!

В крохотной комнатушке офицерского барака учебного батальона завывая, как по покойнику, рыдала хозяйская дочка. Рейдовику это надоело, и он прикрикнул:

– Прекрати скулить! Все будет так, как я сказал. Вернусь живым, женюсь на тебе. Если нет – найдешь другого.

– Я не хочу-у-у другого, я не хочу-у-у никого, кроме тебя! – выла девчонка.

– Так-с, – Монгол выложил на стол жестяную коробку из-под леденцов, – здесь все деньги, что у меня есть. На первое время вам должно хватить.

– Мне не надо твоих денег!

– Все, мне это надоело, я пошел.

Монгол не успел сделать и шага, как девчонка бросилась ему в ноги, обхватила колени.

– Не уходи, прошу тебя, не уходи!

Он поднял ее, поцеловал в соленые от слез губы.

– Успокойся, милая. Не оплакивай меня заранее. Я живучий, им меня не одолеть.