Жена Берсерка

Родитель пришел, содрал со спины сына серебряных змей, остановив превращение. Заодно порвал в клочья Эйлин. Все, как положено существу, породившему его самого…

Но если бы Эйлин повела его в другую сторону, куда-нибудь подальше от берега — успел бы родитель прийти на помощь?

Хотя в Хааленсваге, куда ни ткнись, море везде рядом, подумал Харальд. Как и в Йорингарде. И пешком, опоенный зельем, он бы все равно не ушел далеко.

Следы, которые родитель оставил тогда в лесу, были глубокими. Выходит, он стоял на месте, смотрел, как сын развлекается с Эйлин — и оборачивается в серебряную тварь. В дракона.

Выходит, Мировой Змей пришел не просто вовремя — а заранее, заметив изменения в сыне из своих морских глубин. И появление Тора неподалеку от Йорингарда родитель тоже разглядел…

— Харальд, — спросила вдруг девчонка, глядя на него с тревогой. — Ты… все хорошо?

— Эль горчит, — пробормотал он. — Вот и кривлю морду. Ты ешь, Сванхильд. А потом — спать. Завтра встанешь вместе со мной.

Он подхватил кусок еще чего-то съестного из миски, начал жевать, не замечая вкуса.

В третий раз боги вмешались в его жизнь, когда серебро на коже загорелось во время пожара и он сомлел. Один тогда хотел смерти Сванхильд. В этом был смысл — именно она гасила серебро на его коже…

Но почему Фрейя, вселившись в Кресив, просто не убила девчонку? Не сделала того, что хотел сделать перед этим Один? Хотя, не будь Сванхильд беременной…

С ней позабавились бы стражники, тяжело подумал Харальд. Она не пришла бы в себя, не схватилась за секиру. Вот от этого и надо плясать.

А он бы озверел, случись все именно так.

Харальд торопливо глотнул эля, чтобы смыть горечь, появившуюся во рту от этих мыслей. И тут только заметил, что Сванхильд перестала есть. Сидела на кровати, подобрав под себя ноги, смотрела на него задумчиво…

На скулах у девчонки горел румянец, все еще немного болезненный. Щеки ввалились, синие глаза опять стали огромными.

Отвлекусь ненадолго, решил Харальд. Может, потом мозги заработают лучше.

Он встал, подхватывая миску и баклагу. Отнес к сундуку — и, уже разворачиваясь, столкнулся с девчонкой, метнувшейся следом за ним с кувшином в руках.

Харальд замер, глядя, как она нагибается, торопливо опускает кувшин. Решил — нет, Сванхильд он все равно не тронул бы. Но вот остальных…

И серебро снова могло засиять у него на коже. От ярости, от ненависти, от горя.

А если бы Один, как на том пожаре, чуть-чуть подтолкнул свой дар в нужную для богов сторону? Полез бы он после этого на какую-нибудь бабу, хлебнув сначала зелья?

Сванхильд, когда на коже загоралось серебро, он прижимал с удовольствием.