Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

Нынешний Лоскутов не очень нужен.

— Почему?

— Он считает, что давняя зачетка освобождает его от сдачи экзамена… Не зря говорят: никто так не глух, как человек, который не хочет слышать…

Профессор улыбнулся.

— Вас не затруднит моя просьба?.. Сообщите результат вашего экзамена.

— Постараюсь. Только не знаю, когда это случится… Может, придется пересдавать.

— Просто я должен знать, подготовили мы вас к экзамену или не удалось.

— А вы, профессор, участливый человек.

— Может, потому и профессор… — Он взял фонендоскоп и попросил: — Снимите рубашку. — И стал выслушивать Старбеева. Потом сказал: — Немного пульс частит. Утомил нас. Больше не буду. Звонить не забываете?

— Скоро приду деньги одалживать… Много трачу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Утро Старбеева начиналось рано. С детства запомнилось материнское присловье: «Кто рано встает, тому бог подает». Мать ложилась за полночь, а вставала в шесть, но божеской милости так и не дождалась. Отец пришел с гражданской войны с костылем, без правой ноги. Культя все время ныла, он маялся от частых болей. Его едва хватало на рабочий день — отец сапожничал в артели. А единственный сын, маленький Пашка, помогал матери. Но она старалась оберечь его, только бы он хорошо учился, в люди вышел. «На тебя вся надежда», — говорила мать.

Старбеев проснулся, зажег на тумбочке лампочку-грибок, увидел, что кровать Журина была аккуратно заправлена. На столе лежали бумаги не стопкой, как обычно, а вразброс, и машинка открыта.

Появился Журин лишь в полдень.

— Где вы бродите по ночам? Хотел в милицию заявить… Пропал, мол, заведующий будущим, — сказал Старбеев.

— В район на почту ходил. Семь туда и семь обратно.

— Вместо зарядки.

— Да нет… — Худощавый Журин похлопал себя руками. — Жиров не накопил… Звонил жене, узнавал, есть ли ответ экспертизы. Плохо дело. Четыре письма пока не поддаются восстановлению. И как назло — все солдатские треугольники. Бесценные документы! Можно разыскать фотографию бойца. Она есть у родных, близких, наконец, в архивах. Но письма неповторимы! И будет очень жаль, если летопись Отечественной станет беднее на четыре свидетельства участников войны. — Журин огорченно уставился на пишущую машинку, где торчал чистый лист бумаги.

— Я слышал, что наука в этой области способна на многое.

— А время? Каждый день дорог, даже каждый час. Все может случиться. Годы безжалостны к людям…

Старбеев молча вышагивал по комнате, затем вышел на балкон.

И почтовый ящик, и письма, зримо лежавшие на столе, и слова Журина — все возвращало к прошлому. Оно не покидало его, а лишь таилось в душе и сразу отзывалось, когда непостижимая жизнь обнажала старую беду.

Журин начал работать. И все-таки Старбеев оторвал его от дела.

— Какая дата на письмах? — спросил он, вернувшись в комнату.