Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

И тогда Валентина беспомощно, будто потеряв память, отбросила рубашку и встала на колени перед ним, уронила голову ему на руки.

— Милый мой, милый… — жарко шептала она, дрожа всем телом. — Одного тебя люблю…

Старбеев заметил на шее Валентины, чуть пониже затылка, родинку и тронул ее рукой.

За окном сгущалась тьма и убаюкивала Старбеева, который ощутил томящую усталость.

А Валентина все еще стояла на коленях, ей было неудобно и больно на крашеном дощатом полу, но она счастливо терпела, уткнув лицо в теплые ладони Павла. И неожиданно, помимо его воли, не подчиняясь ей, Павел поднял Валентину с пола и, глядя в ее глаза с обсохшими слезами, крепко поцеловал в губы.

— Я люблю тебя, Валя. Поедем вместе.

…Через месяц они переехали в Трехозерск.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Червонный вошел в тускло освещенный подъезд Старбеева и, шагнув мимо лифта, стал подниматься на шестой этаж, зачем-то отсчитывая ступени. Вскоре остановился, тронул в боковом кармане пальто четвертинку, хотел было глотнуть, но, хмуро махнув рукой, в сердцах отругал себя за дурное желание. На большой разговор идешь, Захар.

Он снова потопал наверх и, сбившись со счета, глухо бормотал: «Семьдесят два… семьдесят три…»

На площадке шестого этажа Червонный снял кроличью шапку и утер платком взмокший лоб. Рука потянулась к звонку, и палец сильно уперся в черную кнопку.

Дверь открыл Старбеев.

— Пустишь? — оробев, сказал Червонный. — Поговорить надо.

— Входи, Захар, входи.

Старбеев повел позднего гостя в просторную кухню. Они уселись за стол, прижатый к стене близ окна.

Червонный молчаливо оглядел уютную кухню, приметил старательный порядок и наконец смиренно произнес:

— Каяться пришел, Петрович.

— И много грехов накопил? — чуть насмешливо спросил Старбеев.

Червонный покивал виновато и с тревожной откровенностью сказал:

— Больше, чем думаешь.

— Многовато… Значит, верно говорят, что чужая душа — потемки.

— Чужая, — врастяжку процедил Червонный. — А ведь была своя, бляха медная. Сбился с круга. Сбился.

— Хорошо, что понял. Так, Захар, или под горячую руку высказываешься?

— Худо! Вышел срок, душа протестует.

Старбеев спросил без нажима:

— Чего ж она раньше терпела?

— А что ей оставалось делать?.. Дырявая совесть командовала, вот и терпела. Упустил я вожжи, Петрович. И уздечку забросил. Так оно и пошло. — Он поднялся, вышел в коридор, вынул четвертинку из кармана пальто и, поставив бутылку на стол, предложил: — Может, по маленькой пропустим?

— Нет, Захар. Ни к чему. Слова от водки цену теряют.

Но Червонный все же сковырнул пробку. Лицо скривилось в гримасе.

— Сколько она, проклятая, дырок пробуравила в совести, бляха медная. — И резко отодвинул бутылку на дальний край стола. — Закурю я?

— Посмоли. — Старбеев встал, приоткрыл форточку.