Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

Одно — твое, другое — самочувствие тех, кем ты руководишь. Значит, сердце и совесть непременно должны иметь свое подчинение главному — самочувствию людей. Иначе все пустое! Вот факты. Получили станки. Но уже на старте большой работы ты включаешь только волю. Тебе важно установить станки, доложить начальству. А совесть побоку, самочувствие людей — обойдется. Куда они денутся? Время предложило тебе честный, но трудный экзамен. А ты уклонился. Самовосторг помешал. Разве ты не знал всех проблем, что принесли на своем хоботе станки? Знал, может, не все, но знал. Но твоя воля отлилась в короткий приказ: установить! А через месяц, может, три начинать все с нуля. Разве можно так говорить — найдутся люди… Когда у каждого «зубра» должен стоять именно Петров, именно Сидоров. Ведь это их судьба, подчеркиваю, рабочая судьба должна была сложиться в их благо, в ясную перспективу нового поколения рабочего класса. Но тебе было удобнее, проще распорядиться безымянно, чохом, не отдав ни капельки души ни Петрову, ни Сидорову… Ты действовал как администратор. Ты стал суфлером, который подсказывал мне и другим лозунги об эре новой техники… Порой мне кажется, что ты просто забыл, что люди идут на завод строить свою жизнь. Допустимо ли, чтобы директорская воля затмила прекрасную цель… Прислушайся к времени. Настрой свое сердце, совесть, самочувствие на его волну… Я припомнил интересный факт. Когда решался вопрос о конструкции лунохода, возникла дискуссия… Какова же поверхность на Луне? Споры были большие, жаркие. Но не давали конкретного решения. И тогда Сергей Павлович Королев взял лист бумаги и решительно написал: «Луна — твердая». И поставил свою подпись. Я надеюсь, что ты понял меня. Только добавлю: у нас с тобой одинаковое положение. Нас могут снять. Мягковых и Латышевых никто снять не может.

Лоскутов резко расстегнул воротничок, опустил узел галстука и, шумно вздохнув, сел на крайний стул. Затем он вынул сигарету, но не закурил, а стал разминать ее, рассыпая на стол табак. Он поводил пальцем по светло-коричневой россыпи и уставился на Старбеева. Плотно сжал тонкие губы, и перекатывающиеся орешки желваков на скулах выдавали его волнение.

Он молчал долго. Вынул другую сигарету и опять не закурил, лишь оторвал фильтр и повертел меж пальцев. Наконец сказал:

— Неужели все так плохо? Скажи, Павел Петрович.

— Опасно, Николай Иванович…

Лоскутов болезненно сморщился.

— Ты уж сам оцени… — Старбеев подошел ближе. — Сейчас вижу: не сможешь. И не надо. Тебе лучше в своем кабинете подумать. Там твои права и обязанности. Там капитанский мостик.

— Три эс, говоришь… Самому страшно стало.

Лоскутов взъерошил волосы и сказал:

— Ты иди, Павел. Я посижу у тебя. Здесь еще звучат твои слова. Я послушаю их еще раз.