Анахрон

Морж, — не осел? Он же первый готов был признать это.

Наконец Лантхильда перестала хихикать. Взяла его за руку, призывая ко вниманию. Кивнула несколько раз, сказав «йа». Покачала головой, пояснила: «нии». Потом показала на него: «манна».

И тут до Сигизмунда доперло. «Манна» по–лантхильдиному будет «мужик». «Манн» в немецком. А насчет «йа»… Ведь сам называл себя «я», когда в Миклухо–Маклая вчера играл. То–то девка хихикала. «Я» — «да» по–ейному, это теперь и пьяному ежику внятно. Стало быть, «йайаманна» — это раззява, у которого даже дуре юродивой ни в чем отказу не будет… Одним словом — сладкий лох. Чем девка и похвалялась бесстыдно в пустой телефон.

И опять же, недалеко ушла от истины. А кто вы, спрашивается, такой, Сигизмунд Борисович?

Ну хорошо же. Как ты там себя называла, дорогая Лантхильдочка? Мави?

Он показал на нее пальцем и сказал ехидно:

— Йайамави.

Ух!

Едва успел блок поставить — съездила бы по морде, мало бы не показалось. Вскочила, в светелку убежала — дверью хлопнула. Вот те, бабушка, и Миклухо–Маклай.

А рука у нее тяжелая и крепкая. Камни она там, что ли, в своей землянке ворочала?

Ну вот, обидел. Кажется, по–настоящему. Теперь прощения просить надо. И спрашивается, как это делать при столь малом тезаурусе?

Часа два Сигизмунд ничем не занимался. Ходил, курил. Прочел от корки до корки «Очень страшную газету». Откровения современного людоеда «Я ем людей» изучил зачем–то дважды.

Лантхильда затаилась в «светелке». Сигизмунд понятия не имел, чем она там занималась, пока, наконец, рыдания, доносившиеся оттуда, не стали очень громкими. Видать, часа два себя доводила — и вот плоды упорного труда. Ревет безудержно. Сама уже не успокоится нипочем, придется идти утешать.

Сигизмунд вошел в «светелку». Зажег свет (юродивая ревела в темноте, натянув одеяло на голову). Сел рядом, попытался стянуть одеяло. Девка не давала. Мычала что–то под одеялом.

— Да ладно, будет тебе, — проговорил Сигизмунд.

Она никак не реагировала.

— Ну что ты, в самом деле.

Он посильней дернул одеяло.

Тут Лантхильда вскинулась. Села, вытаращилась на него. И слезливо заорала.

Ну вот оно, самое страшное оружие вермахта. Зареванная насморочная нордическая девка. От долгого рева морда опухла, стала как подушка. Глаза красные, нос красный. Глаз вообще почти не видать, так оплыли. Губы расползлись. Белесые волосы спутались. Из носа щедро текут сопли, разбавленные обильными слезами.

— Ик нэй со йайамави!.. Ик нэй… Ик…

Тут она икнула.

Находчивый психолог Сигизмунд обидчиво сказал:

— Ик нэй йайаманна. Ик! Ик им Аттила! Ик им Микила! Ик им Сигизмунд Борисович! Поняла?

Какое–то время девка смотрела на него опухшими глазами, а потом понесла, захлебываясь. Крутилось одно и то же слово: «убил». С ударением на первый слог.