Зултурган — трава степная

Выходит, обещание выполнено, часы прибыли скорее самого Миколы? Их привез сын Миколы? Когда только этот постреленок успел вымахать почти в сажень?»

— Ты… ты… сын Миколы Жидко? — волнуясь, спросил Бергяс у Бориса.

— Да, я — сын Николая Павловича Жидкова, — ответил Борис. Он тоже кое-что понял по игре лица Бергяса, но продолжал опустошать сумку: выложил на стол пятнадцать кренделей и кулек с конфетами. Однако взгляд хозяина кибитки стал непроницаемым. От одной мысли, что редкостные часы с его, Бергясовым, именем ночевали где-то под чужой крышей, где их могли украсть, дыхание у старосты сделалось прерывистым от гнева. Он побелел как бумага, уши медленно наливались кровью.

Вадим тоже заметил эти неясные пока перемены. Однако здешним людям было хорошо известно: когда у Бергяса краснеют уши, наливаются кровью белки глаз, Бергяс звереет, теряет управу над собой и может натворить много бед.

Все произошло в мгновение ока.

Бергяс вскочил и носком сапога опрокинул столик, покатились по полу подарки. Вадим и Борис тоже поднялись на ноги и, увидев горящие злым огнем глаза старосты, переглянувшись, направились к двери.

— Вон из кибитки! Вон! Пока я не поубивал вас! — кричал Бергяс им вслед, обхватив голову руками.

Заглянувшие на шум Сяяхля и ее дядя Чотын увидели сновавшего взад-вперед по кибитке Бергяса. Он уже не обращал внимания ни на Чотына, ни на жену. Как дикий скакун в загоне, метался из угла в угол. Сяяхля с Чотыном решили не трогать его сейчас. Они молча закрыли двери, обменявшись понимающими взглядами.

Приехавшие парни удалялись в сторону джолума Нохашкиных. Тот, что помоложе, черноволосый, возбужденно говорил и размахивал руками, другой, судя по всему, успокаивал его.

Вдруг дверь кибитки распахнулась, из нее выскочил багроволицый Бергяс. Ничего не говоря, вскочил на оседланного коня, на котором только что приехал Чотын, и пустил коня в галоп по степной дороге.

— О, пусть бог поскорее вернет ему рассудок, — проговорил Чотын.

— Такого идиота ты когда-нибудь еще встречал? — спросил Борис у Вадима в пути. — Это же настоящий зверь! И он вершит судьбы людей!

— У нас один взгляд на окружающую жизнь, а у него совсем иной, — рассуждал Вадим. — В своем хотоне он и бог и судья. Здесь против него никто не пикнет, а пойдет встречь — голова долой. Я, кажется, понял причину его взрыва. Он считает для себя позором то, что сын его русского друга, приехав в его хотон, не заявился сразу к нему, а доверился другому, менее достойному. Здесь своя ревность, правда, необузданная… А что ты от него хочешь? Дипломатии, джентльменству в степи не учат. Все они — дети природы, а природа очень часто неласкова с ними.