Зултурган — трава степная

Теперь и ее терять? Неужели она заболела оттого, что я раньше времени обрядила ее в красивенький этот камзол? Но кто может сказать с уверенностью, когда следует его надевать?» — думала Булгун. Знала она лишь одно: камзолы девчонки носили с давних времен и сегодня носят. И она носила эту привычную для калмычек одежду с малых лет. Выросла тонкой, узкогрудой, как все. Лет с двенадцати у Булгун начало развиваться тело и расти груди. Булгун как-то сказала об этом матери, на другой же день мать надела на нее сатиновую куцую одежку с длинным рядком пуговиц. В шестнадцать лет ее выдали замуж. В тот вечер, когда привезли ее в кибитку жениха, пришли молодые женщины — родственницы со стороны мужа, сняли с нее камзол, давивший много лет ее грудь и сделавший под мышками глубокие вмятины. Бросили пропахшую всеми потами одежду в огонь, а тугую косу ее разделили надвое и объявили, что с этого дня она женщина.

Нюдля родилась на казацком хуторе Аржанов. Там с малых лет играла она с русскими подружками, ела вволю яблоки и груши и выросла не по годам развитой, стройной, здоровой девочкой. Когда родители возвратились в хотон Чоносов, Нюдля была ростом заметно выше своих сверстниц, крепче их. Хотонские старухи и женщины тотчас приметили это раннее развитие Нюдли, подступились к матери с предупреждениями:

— Булгун, не видишь, что ли: у твоей девочки груди, как у женщины!

— Она еще в куклы играет, — защищалась, как могла, Булгун. Но когда пошла к Богла-багше, чтобы прочитал он молитву против болезни мужа, тот не преминул напомнить в свою очередь:

— Ты, Булгун, говорят, потеряла стыд, распускаешь свою дочь? С этих лет хочешь превратить ее в женщину, нарушаешь калмыцкий обычай?..

А сейчас русский врач говорит, что камзол чуть не задушил ее дочь! Но, может, Богла-багша сказал бы то же самое, если бы видел, как ее девочке плохо?

— О, будда… — проговорила Булгун и принялась стаскивать камзол.

Вадим взглянул на Бориса, и тот быстро вышел.

— Церен, тебя Бергяс зовет, — послышался со двора мальчишеский голос.

— Подожди, Церен, — забеспокоилась мать. — Зачем староста может тебя позвать в эту пору? Всех ли телят ты пригнал? Может, они в степи с коровами смешались, молоко сосали? — Булгун со страхом смотрела то во двор, то на разметавшуюся в бреду Нюдлю.

Вадим хоть и не понимал, о чем говорят мать и сын, но тревога их передалась и ему.

Бергяс проснулся, открыл глаза. Он хотел встать, но голова тянула вниз, будто чугунная. Все тело ныло, как у человека, впервые косившего день-деньской. В отверстие для дымохода и боковые щели кибитки пробивались солнечные лучи. Кровать жены, стоявшая слева от входа, была уже убрана. У Бергяса пересохло в горле, но ему лень было встать, чтобы взять со стола кувшин с кумысом. Да и вставать ему не пришлось.