Дни нашей жизни

Мысли скакали как бешеные: то умру, то не умру.

Люди на меня таращились. Я представил, как выгляжу со стороны, и мне смешно стало: как я вообще опустился до такого за один день? Я же ведь благополучный, положительный, вежливый, прочитал много книг, всегда презирал вредные привычки и сквернословие, никого никогда не обижал, только Илью, да и то было за благую идею. А что теперь? Обидел Ярика, напился, обматерил родителей, теперь сижу в парке с кровью на лице, грязный от нескольких пьяных падений, и это всё так сильно не было на меня похоже, что я начинал смеяться, но смех переходил в слёзы, и в конце концов я лежал на скамейке и рыдал.

А потом кто-то потрепал меня по волосам, и я поднял глаза, а это Ярик. Я поднялся, чтобы он смог сесть, и в этот момент почувствовал, что меня сейчас вырвет. До этого меня никогда не рвало, только иногда тошнило от страха, но это ощущение ни с чем не перепутаешь. Я быстро наклонился к мусорному ведру, стоящему возле скамейки, куда меня и вывернуло.

Ярик вытащил из рюкзака воду и жвачку, молча протянул мне.

Пока я сидел и полоскал рот водой, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса, Ярик с неподдельным сочувствием смотрел на меня. Иногда я ловил его взгляд и думал: «Чёрт возьми, хуже, чем сейчас, я, наверное, уже не смогу выглядеть. Он только что смотрел, как я, грязный, пьяный, бледный и с разбитым носом, блюю в мусорку, а этот взгляд обожания и готовности всегда быть рядом никуда не делся. Почему?» Я и себе-то был противен в тот момент до невозможности. Если бы я мог отказаться тогда общаться сам с собой, я бы именно это и сделал.

— Чего ты со мной возишься? — прямо спросил я.

Он слегка хмуро ответил:

— Хочу и вожусь.

Меня когда вырвало, сразу стало как-то легче. Яснее. На смену слепой злости пришла переоценка поступков.

Я сказал ему:

— Ты, наверное, когда флаг в моей комнате увидел, решил, что я гей или типа того, да?

Ярик выдохнул:

— Тогда — да. Теперь уже не знаю.

Я думал о том, что ему можно всё рассказать. Если бы я рассказал, что хочу совершить теракт, он бы, наверное, тут же нашёл для меня оружие.

И я сказал:

— Это не я гей, а мои отцы. У меня два отца.

Он и в лице не изменился. Будто каждый день что-то такое можно услышать. Только продолжал смотреть, будто ожидая, что я ещё что-то скажу.

Я тогда и сказал:

— Видишь кровь? Это один из них мне врезал.

— За что?

— Я ему наговорил всякое, — признался я и подумал, что сижу как на исповеди. — Что они мне жизнь сломали, что лучше бы я жил в детдоме. Голубым назвал. И гомиком.

После паузы, тяжело вздохнув, я добавил:

— И членососом.

Ярик цыкнул, усмехнулся как-то невесело и покачал головой. По-моему, это был первый жест неодобрения, который я увидел от него в свой адрес.