Дни нашей жизни

И бросил трубку.

Вожатым я сказал, что родители скоро за мной приедут, и начал собирать вещи. Тут ко мне и пристал Ярик.

— Ты что, домой? — спросил он испуганно.

— Как видишь, — буркнул я.

— Почему?

— Тебе какое дело?

Он стушевался, потому что такие ответы раньше мне были не свойственны. Но всё равно переспросил:

— Что-то случилось? — он вдруг придержал рукой мой рюкзак, в который я как попало, комкая и не складывая, запихивал свои вещи. — Мики, я с тобой."

"Я выпрямился и повернулся к нему:

— Ярик… Ты что, гомик?

У него дыхание сбилось, как бывает, когда хочется заплакать. В тот момент остатки совести кольнули меня, но мысленно я растоптал их. И добил его:

— Оставайся, тут для тебя подходящая компания, с Леной можешь пообщаться.

На самом деле, по моим подсчётам, он должен был уже расплакаться. Он вообще казался человеком, который очень легко может заплакать или опустить руки: самый щуплый в классе, с длинными, какими-то девчачьими ресницами.

Но тогда он даже взгляд не опустил. Глядя мне в глаза, произнёс:

— Она вообще того не стоит

— Чего? Твоего общения?

— Того, что ты сейчас делаешь.

— А что я делаю? Просто домой хочу.

— Ты озлобляешься.

И тогда я вспомнил один момент, связанный с Яриком.

Я вспомнил, как в первом классе, после уроков, все ребята часто задерживались на игровой площадке. В тот день учились прыгать с качелей на ходу: кто дальше. И Ярик, самый маленький в классе, тоже решил попробовать прыгнуть. А я сказал ему, по-доброму, даже с заботой: «Ты сломаешься». Он засмеялся в ответ.

А теперь я, выросший в однополой семье, смотрю ему в глаза и говорю: «Ты гомик». Откуда что взялось?

Я по-быстрому впихнул оставшиеся вещи в рюкзак, накинул его на плечи и попытался отодвинуть Ярика с дороги. Он не сдвинулся.

— Уйди! — раздраженно сказал я.

— Уйду, — вдруг ответил он. — Только ты сначала послушай.

Послушай, а потом я уйду.

Я вопросительно посмотрел на него, давая понять, что готов слушать.

— В жизни есть главное и неглавное, — торопясь заговорил Ярик, будто бы волнуясь. — Главное — это родители, друзья, ты сам, в конце концов. А какие-то случайные люди, предатели — это не главное. Ты из-за неё озлобиться на всех готов, а она того стоит?

— Стоит! — сказал я. — Она — всего стоит!

— Верю, — вдруг тихо ответил Ярик. И, отступая в сторону, добавил: — Побей свою боксёрскую грушу, когда будешь дома. Станет легче.

Да, он прав. Дело в боксёрской груше. Там, в лагере, бить мне было нечего, и я срывался.

— Я тебе серьёзно говорю: не уезжай за мной, — повторил я.

— Я всё равно поеду. Позвоню отцу и поеду.

Я не знал, что ему сказать. И вдруг почувствовал, как какое-то отвращение, которое я пытался подавить в себе с тех пор, как поговорил с Леной, вдруг настигло меня.