Дни нашей жизни

 — Ты правильный до тошноты! Тебя такого ни одна девушка не вынесет! Я была уверена, что ты гей и что мы взаимно друг друга используем! Но ты ходишь за мной, как привязанный, и я понимаю, что ты не врёшь, что ты не гей, а просто… дурак!

Я посмотрел ей в заплаканные в глаза и понял: она не любит меня. Она смотрит равнодушно. И она всегда так на меня смотрела.

— Не сердись, — тихо сказал я. — Я правда дурак.

— Ненавижу дураков, — прошептала Лена. — Ненавижу.

Ей, наверное, очень хотелось меня ударить. И я сказал:

— Можешь ударить. Если хочешь.

Но она только бросила на меня взгляд, будто прощальный, вытерла рукавом слёзы с глаз и развернулась. Она уходила.

Я посмотрел вдаль, где на другом берегу озера виднелись жилые многоэтажки. Представил, что если бы у меня был автомат, я бы выстрелил в каждое окно. Чтобы все люди проснулись в панике, решив, что это война, и кинулись спасать документы, деньги, детей, любовников, собак, драгоценности. И чтобы кто-то понял, что им спасать нечего. Некуда кидаться. И когда они поймут, что это не война, им придётся всю жизнь прожить, понимая, что им нечего спасать.

А от такого знания о себе впору удавиться.

И так мне стало зло и радостно от этого.

А возвращаясь к костру, я вдруг зарыдал. Совсем как в раннем детстве, когда ничего от слёз не видишь. Я понял, что жил в какой-то сказке, где всё видел так, как мне хотелось. Выдумал себе какую-то любовь. А никто меня не любил. Никто. Захотели — использовали, надоело — перестали.

Я не смог успокоиться, даже когда дошёл до всех остальных ребят. Сел позади всех и ревел. Вожатая увидела, утешала, задавала много вопросов. Даже спросила:

— Мики, у тебя что, кто-то умер?

А я подумал: «Да. Это я. Я умер».

IN VINO VERITAS

Утром я проснулся потерянный, уставший, с опухшими от слёз глазами. Совсем другой, не вчерашний. Дольше всех копался, когда умывались, будто пытался отмыться от вчерашнего дня.

Когда проходил через толпу ребят из своего отряда, почувствовал, как за руку меня схватила Лена. Она попыталась подозвать меня к себе, но я показал ей средний палец и одними губами ответил: «Иди нахуй».

В столовую шёл позади всех, очень медленно. Подвернулся под ноги местный кот — я его отпнул от себя ногой. Он противно вскрикнул, а я злорадно улыбнулся.

Ближе к обеду я понял, что оставаться там больше не могу. Не мог я больше видеть её лицо.

Позвонил родителям и попросил, чтобы меня забрали. Слава долго пытался выяснить, что случилось, потом говорил, что до конца смены всего пять дней. Я разозлился:

— Скажи спасибо, что я звоню и прошу меня забрать, а не сам бегу. Думаешь, я сам не могу отсюда уйти? Я могу, но тогда нашу семью окончательно объявят неблагополучной и возьмут на контроль, будешь каждый день с органами опеки и участковым общаться. Так что лучше не доводите.