Дни нашей жизни

— Да ладно, иногда можно, — махнул он рукой. — Давай, впереди же интереснее!

— Нельзя нарушать закон, — ответил я бесцветно. — Особенно если это правила личной безопасности.

Игорь вздохнул:

— Хорошо, вижу, ты парень серьёзный.

Он сел за руль, а я — прямо за ним, на заднее сиденье. Некоторое время мы ехали молча, изредка ловя взгляды друг друга через зеркало заднего вида.

Потом он спросил:

— Ты живёшь с бабушкой?

— Нет.

Я хотел сказать: «С папой». Но остановил себя почему-то. Сказал:

— Со Славой.

— А Слава — это?..

— Мамин брат.

— А, да, Слава, Слава… — он сделал вид, что вспомнил. Соврал. — А отчество у тебя чьё?

Я ответил с каким-то внутренним злорадством:

— Славино.

— Справедливо.

Он мне не нравился. Все вопросы были лишь вокруг выяснения его значимости в моей жизни. Будто я только и должен был делать, что все девять лет жизни проводить в тоске по нему.

Квартира у него была большая, в новостройке. Я насчитал шесть комнат, но, может, их и ещё больше. Он провёл меня в зал, а сам на кухне поставил чайник.

Я разглядывал всё вокруг себя: целый стеллаж с медалями и кубками, на стене много фотографий, на другой — огромный плазменный телик. Книг нет. Пригляделся к одной фотке: там какая-то девчонка лет пяти.

Когда Игорь зашёл в зал, я сказал:

— У тебя так много наград.

Он сразу оживился:

— Да, посмотри, если хоч…

— Не хочу, — перебил я на полуслове.

Он кивнул и заметно стушевался. Меня кольнуло чувство стыда: может, я жесток с ним?

— Ты женат?

— Да, жена сейчас.

Мне было не интересно, где его жена, поэтому я снова перебил:

— А мою маму ты любил когда-нибудь?

Он ответил усталым голосом:

— Это было так давно и неправда.

— Но я — правда.

Игорь усмехнулся беззлобно:

— Ты очень умный мальчик…

— Да, — я согласился. — Поэтому хорошо, что я не с тобой расту. С тобой я был бы глупым. Очень глупым. И злым.

— Ну, злой ты и без меня.

— Считаешь, у меня нет причин быть с тобой злым?

— Есть-есть. Но.

— Значит, я не злой, а справедливый, — я подошёл ближе к стене, к той фотографии с девочкой. — Это твоя дочь?

Я бы не расстроился, если бы это была его дочь. Значит, у меня есть сестра, а это хорошо.

— Не совсем, — ответил он. — Это дочка моей жены, я её удочерил.

У меня сердце ухнуло вниз от этой новости. Значит, я ему был не нужен, от меня, родного ребёнка, он отказался и даже выяснить не пытался, как я живу, а чужого — принял, удочерил. Чужой для него оказался лучше, чем я.

Я почувствовал, как от желания заплакать у меня скрутился комок в горле. И, давя этот комок, я произнёс:

— Позвони бабушке. Я домой хочу.

Пока мы ехали домой, я оставался внешне спокоен. Да и внутри себя тоже: не было никаких мыслей, чувств, эмоций. Я будто перестал существовать. Бабушка задавала какие-то вопросы, но я не слушал, не реагировал.