Дни нашей жизни

Сидя на трибунах стадиона в ожидании начала игры, я чувствовал себя и счастливо, и несчастно одновременно. Мне казалось, что я предатель. Мысленно я представлял, как мой отец, именно он, забьёт шайбу в ворота, а потом громко объявит, что посвящает этот гол своему сыну, то есть мне, потому что сегодня сын в первый раз присутствует на его игре. Вот бы он правда так сказал. Если бы это происходило в кино, так бы и было…

Но тут же я думал: «Зачем мне другой отец? Разве мне мало своих родителей, разве я не люблю их?»

С трибуны отца было не разглядеть. Все игроки выглядели одинаково, да ещё и носили на голове защитный шлем, но бабушка сказала, что отец играет под номером 43. И я наблюдал не за игрой, а только за его спиной с этими заветными цифрами. Так что даже и не знаю, понравился ли мне хоккей. Наша команда, кстати, выиграла, но меня это почти не волновало.

А мой отец не забил ни одной шайбы, поэтому он и не посвятил мне гол."

"После игры мы с бабушкой долго ждали его в вестибюле. Я нервничал: понравлюсь ли я ему? Будет ли он рад, что его сын — именно я? Всё-таки я ничего не знаю о хоккее и вообще о спорте, вдруг он будет разочарован и не захочет со мной говорить?

Это было неприятное, муторное волнение, от которого обычно тошнит.

Наконец он вышел: в красно-белом спортивном костюме с надписью Russia и спортивной сумкой через плечо. На лице у него было несколько заживающих и свежих ссадин. Он был отталкивающе симпатичен — это странно, но я почувствовал его именно так. Приятные черты лица сочетались в нём с чем-то неуловимо гнусным.

Было видно, что ему неловко и он тоже не знает, как себя вести со мной. Эту неловкость он пытался скрыть за улыбкой и нарочито весёлым тоном.

— Привет! Никита, да? — он протянул мне руку.

Я не пожал её. Ответил:

— Микита. Через «эм».

— Извини, по телефону неправильно услышал.

Я на секунду сжал его руку своей. Быстро отпустил.

— А я Игорь, — сказал он. — Вот. Папа твой…

Это так неестественно звучало, что мне стало в сто раз хуже, чем было. Что я здесь делаю? Почему я на это согласился?

Тут бабушка положила руки мне на плечи:

— Ну, вы давайте пообщайтесь, а как закончите — позвони, я тебя заберу, хорошо?

Я ничего не ответил. А отсутствие ответа взрослые всегда воспринимают как согласие.

На улицу мы вышли втроём и там разминулись: бабушка, помахав рукой, пошла в одну сторону, а мы с Игорем — в другую.

Когда я понял, что мы идём к машине, то замялся. Могу ли я сесть к нему в машину? Нельзя садиться в машину к незнакомцам, а я с ним не знаком. С другой стороны, он мой биологический отец, и может ли он быть для меня опасен? Ладно, бабушка разрешила, а она взрослая.

Когда я открыл заднюю дверцу, он спросил:

— Не хочешь сесть вперёд?

— Детям младше двенадцати лет нельзя ездить на переднем сиденье, — ответил я.