Дни нашей жизни

 — Когда вырастет — сама определится.

Я докатился до самоповреждений.

Однажды на прогулке Сэм сорвалась с поводка и побежала за кошкой, а я, когда догнал её, со злости этим же поводком и хлестнул. Сэм заскулила, и тут же мне стало стыдно, я принялся просить прощения. В следующий раз, когда хотелось её ударить, я бил себя. Чаще всего разбивал кулаки об стену до полного онемения и нечувствительности в пальцах, но пару раз порезал себя в области плеч, потому что они обычно недоступны для посторонних глаз.

Я Сэм не любил, а она меня сразу полюбила. Когда после прогулки лапы ей отмывал, она мне мои разбитые пальцы начинала вылизывать. Однажды я даже не выдержал, заплакал и сказал:

— Зачем ты это делаешь? Я не люблю тебя, я злой, нехороший.

Но ей было всё равно. Не знаю, почему меня так довело это действие. Наверное, потому что я знал: собаки лижут руки от благодарности, а благодарить меня не за что — я говно то ещё.

Вытащил её из ванны, а сам пошёл в комнату реветь. Сэм пошла за мной, прыгнула на кровать и положила голову мне на колени.

— Я не хочу жить, — сказал я сквозь слёзы.

Она посмотрела мне в глаза. На коленях, где она лежала, разливалось такое приятное тепло… Только в этом месте на моём теле и была жизнь. Всё остальное жаждало смерти.

Может, умереть. Может, умереть?

Что будет с родителями? Они, понятное дело, расстроятся, но в конце концов человек всегда после потери утешается. А так я бы облегчил им жизнь. Я же знал, что им тяжело со мной, особенно в последнее время я изводил их. Ещё и эта Канада. Уедут и будут думать, что виноваты передо мной, что бросили меня, раз я с ними не поехал. А так я умру, и это даже удобно.

А кроме родителей я и не нужен был никому. Ярику? Он влюблённый или просто странный, но эта привязанность ко мне его отпустит С моей смертью — даже быстрее.

«Ты не видел ни мира, ни жизни», — сказал я сам себе мысленно. И тут же сам себе ответил: «Я и не хочу ни на что смотреть, мне это нахрен не надо».

«Ты никогда не целовался и не занимался сексом, и ты не узнаешь, как это». — «Ну да, это обидно».

И как только мне пришла в голову эта мысль, я рванулся на кухню за самым острым ножом. Сэм пискнула от того, как резко я её спихнул, но тут же тревожно засеменила за мной.

А я думал о том, что это жесть, полный провал. Если единственный аргумент за жизнь — это поцелуи и секс, то жизнь правда ничего не стоит Оставаться здесь ради секса? Да чёрта с два, кто я такой, чтобы идти на такие сделки?

Но схватив кухонный нож, я замер с ним в руке. Оказалось, что вот так вот просто полоснуть себя по венам — страшно. И я не могу этого сделать.