Жертвы осени

– Пап, – перебила Василиса, – а ты не хочешь уточнить, что заместителем директора был Вознесенский Виталий Леонидович? Нарочно молчишь или не знал?

Отец покачал головой:

– А я-то думаю, чего ты вдруг про это заговорила… Так и не угомонилась?

– Папа, не начинай. У меня все идет полным ходом, я вообще жду разрешения на Пальцев остров поехать.

– Куда?! – Владимир Михайлович от неожиданности уронил очки, которые крутил в руке.

– На Пальцев остров, – спокойно ответила Василиса. – Там зона особого режима, где отбывает наказание Вознесенский. Я хочу взять у него интервью, и меня поддержали в нашем УВД, помогли запрос составить и обещали помочь во всем, что потребуется. Но ты так и не сказал: знал про старшего Вознесенского?

– Ты что вдруг меня допрашивать взялась? – возмутился отец, поднимая очки с пола и бросая их на стол. – Я тебе давно сказал, что не стану помогать копаться в этом деле. Ладно, я смирился с тем, что отговорить тебя не смог, но меня в это не втягивай.

– Папа, я вот уже не первый день думаю обо всем, что сейчас происходит, – вдруг решилась Василиса, отставила ноутбук и, поправив очки, продолжила: – Давай все-таки поговорим раз и навсегда, а? Нам обоим наверняка станет легче после этого разговора."

"– Нет! – Отец встал и направился к двери. – Я не собираюсь говорить с тобой о Вознесенском. Никогда.

Хлопнувшая дверь спальни красноречиво объяснила Василисе, что тема исчерпана.

«Ничего вообще не понимаю… Как только возникает фамилия “Вознесенский”, у папы случается форменный психоз. Не может же такое случаться просто от негативных воспоминаний? Что – у него в карьере не было более страшных происшествий? Он на войне был, не раз и не два, и под обстрелы попадал, и по нескольку дней вместе с разведчиками по всяким тылам ползал – и, между прочим, я не помню, чтобы он реагировал на упоминания об этом подобным образом. А тут – история двадцатилетней давности, не имеющая никакого отношения к нему… или имеющая? Я не вижу другого объяснения, кроме какой-то личной заинтересованности. И фоторобот в его руке я помню совершенно четко, хотя многих вещей из того времени не помню совсем. А вот это как-то врезалось… Нет, папа темнит…»

От этих мыслей у нее постоянно болела голова, но избавиться от них Василиса никак не могла. Отец что-то скрывал от нее, и такое было впервые в жизни. Как назло, это касалось той темы, что интересовала ее сильнее всего остального.

Василиса даже как-то попробовала просить Романа о помощи, хотела, чтобы он попытался разговорить Владимира Михайловича, но Васильев категорически отказался.

– Д-даже не заикайся! – решительно оборвал он, едва только Васёна заговорила об этом.