Седьмая жертва

– Как это не его? – прошептала Настя. – Этого не может быть. Как же так?

– Как-как… Не знаю, как, – сердито отозвался Ольшанский. – Вот так.

Думайте, красавицы, как это может быть. Опять ошиблись, что ли?

На несколько секунд повисла пауза, потом Татьяна подняла голову и стукнула кулачком по поверхности стола:

– Он еще хитрее, чем мы думали. Мы считали, что он наглый и самонадеянный, а он на самом деле хитрый и предусмотрительный. У него есть возможность получать чьи-то отпечатки пальцев на игрушках, у него есть человек, который пишет для него эти записки. Может быть, это сообщник, который помогает сознательно, но скорее всего это человек, который даже не догадывается, что его используют втемную. Вспомните, как он использовал Надьку Танцорку. Стиль тот же.

– Хорошо, – оживился следователь, – это мне нравится. Такая ситуация, конечно, осложняет расследование, но зато не противоречит всему, что мы знаем. Надо искать оружие. Если все так, как придумала Татьяна, то он может и оружием чужим пользоваться, но в любом случае это оружие где-то лежит, Шувалов каждый раз его забирает, идя на убийство, а потом кладет на место.

– Маловероятно, – засомневалась Настя. – Это очень рискованно, хозяин может в любой момент поинтересоваться своим пистолетом, и вдруг окажется, что его либо на месте нет, либо от него порохом разит. Мы же договорились, что считаем Шувалова предусмотрительным и осторожным.

Ольшанский и Татьяна с этим согласились. Но проблеме поиска оружия это согласие мало помогло. Выводы экспертов делали совершенно невозможным получение разрешения на обыск.

ШУВАЛОВ"

"Он устал. Он смертельно устал от того, что делал. Но не делать уже не мог. Он потерял рассудок, сражаясь с призраками прошлого, но был не в состоянии остановиться в этой войне, потому что, как только он пытался остановиться, рассудок возвращался к нему и ужас от сотворенного делался непереносимо болезненным. Единственным способом забыть об этой боли было возвращение к боли давней, уже чуть-чуть притупившейся, переносить которую было немного легче. Возвращение к старой боли пробуждало жажду войны, которая затмевала рассудок, и все начиналось сначала.

После того, что случилось с его семьей, он забросил занятия своей любимой наукой. Теоретические изыскания в области социальной психологии стали казаться ему скучными и пустыми, они в обобщенном виде пытались описывать мысли и чувства усредненных, незнакомых ему людей, тогда как его интересовали только его собственные чувства. Эти чувства порождали мысли, которые его пугали, но от которых он не мог избавиться. Он попытался отойти от государственной науки, ссылаясь на возраст – шестьдесят один, можно и на пенсию, но, увидев откровенно недоумевающие взгляды коллег, поубавил пыл.