Поместье для брошенной жены

— Это ты грязь! И я уже вынес тебя за пределы моего замка, но ты и за его границей успела нагадить мне и собственным детям, ифритова стерва!

— Берн, я не действительно не понимаю, — голос у меня позорно дрогнул. — Я не виделась с Фрейзом.

— Не виделась?! — шипение стало почти змеиным. — Не виделась?! Он, выходит, прочел мои мысли? Если бы не ты, гадина, проект был бы в полном порядке, а теперь неизвестно найду ли я второго такого спонсора!

Берн наклонился еще ближе, балансируя на ступени, и продолжал орать мне в лицо. Что я сломала ему жизнь, что я могу забыть про две тысячи разводных золотых, которые он будет прятать через законодательную лазейку, пока я не приползу на брюхе с извинениями. Что лучше бы мне сидеть на Севере, пока мозг не замерзнет, потому что на юге он меня уничтожит. Что он убьет моих кайранов и собак. Что я могу забыть про детей, которых обокрала своей неуемной жаждой справедливости, он их на семь миль ко мне не подпустит. Будет лгать, будет шантажировать, но не подпустит. Они драконы, они знают, что по-настоящему важно.

Что я старуха, бесталанна, уродлива и скоро стану Пустой. И что Фрейза на самом деле от меня тошнит, как и всех в округе. Он просто хотел закрыть травму юности, уложив меня в кровать.

Я стояла окаменев. Видела только оскаленный рот, сжатые в багровые кулаки руки. Наверное, что-то похожее чувствует языческий идол, которому предъявляют за неурожай и мужа-алкоголика. Его бьют, в него кидают мусор, обливают ненавистью и ядом, а тот даже руку поднять в силах, чтобы вытереть плевок.

Сердце превратилось в одну сплошную рану, искра внутри, еще утром чадящая, надеющаяся на что-то, окончательно погасла.

Оправдываться? Полагаю, бессмысленно. Меня уже судили и распяли, осталось просто.… прожить этот день.

Молча обошла Берна и поднялась к храму, оставив его за спиной, уже заткнувшегося, тяжело дышащего и сжимающего руки.

Меня ожидал молодой храмовник, бесстрастно взирающий на нашу ссору. Темные глаза изучали мою вуаль, и я вдруг поняла, что он видит сквозь ткань дрожащие губы, горохом падающие слезы.

— Прошу, вейра, — он жестом показал путь к алтарю. — Я поведу.

Обычно храмовники не общались с мирянами. Многие из них слыли жесткими и непримиримыми людьми, никогда не вмешивающимися в драконьи конфликты. Но мне попался еще не зачерствевший.

Мы застыли у алтаря, пока расфокусированный слух не распознал шаги Берна, идущего следом.

Муж встал рядом, и я всем телом ощутила, как его взгляд прожигает вуалетку.

— Поднимите руки над алтарем.

Заторможенно вытянула руку рядом с лапищей Берна. Мелькнула запоздалая мысль, что раньше эти руки могли утешать и гладить, а сегодня хотели меня убить. Он ведь сжимал кулаки. Хотел ударить, хотел причинить боль.