Ненавистная жена

Не оборачивается на голос и не взглядывает, но слышит мое приближение и не прогоняет.

— Что случилось? Зачем ты сюда пришла?

Когда мой вопрос растворяется в тишине, отвечает тихо:

— Ты спрашивал, почему я согласилась на наш брак. Почему мне было все равно — ты или другой.

— С тех пор прошло время, я больше не хочу знать.

Но она не слышит моих слов.

— Потому что у меня оставалась только она — бабушка моего Сашки. У него никого не было, кроме нее. А у меня никого по-настоящему близкого, кроме него. Сегодня ночью она умерла. Ей требовалось дорогое лечение в Германии, отец оплачивал лучшую клинику… но чуда не случилось. Ее больше нет. Никого нет. Я потеряла их всех."

"Я не узнаю Марину. Она надломлена, холод будто высосал из нее энергию, и сила исчезла даже из голоса. Сейчас здесь нет ни упрямой Мыши, ни хладнокровной стальной красавицы, какой она была еще полчаса назад. Если бы не тишина вокруг, я бы ее даже не расслышал.

Озноб вновь сотрясает ее плечи, она поднимает руку и проводит бледным запястьем по губам, растирая помаду вниз по щеке. Из последних сил старается не сломаться и не опустить ресницы на вставшую в серых глазах блестящую пелену.

Я никогда не видел ее слез, а тем более не ожидал столкнуться с ее отчаянием. Оно где-то здесь, близко, повисло над тонкими плечами темной птицей, и ощутив его, я кладу ладонь на ее локоть.

Черт! Если бы я знал, что сказать и как помочь. Но вдруг не могу жены не коснуться.

Я поворачиваю голову за ее взглядом и смотрю на серое надгробие и аккуратную надпись на нем: «Томилин Александр Максимович». Твою ж мать. Двадцать один год. Рядом еще одна могила, небольшая, словно там… «Томилин Константин Александрович». Не прожил и дня. Дата рождения и смерти та же, что у отца.

Какого черта… Я отказываюсь что-то понимать.

— Это мой Сашка. И… мой сын. Я его так и не увидела.

А когда понимаю, чувствую под рукой тремор и слышу натужный всхлип Марины. Она тут же закрывает рот ладонью, но он пробивается сквозь непослушные пальцы и дробиться глубокой тоской. Будучи совсем девчонкой, она в один день потеряла и мужа, и ребенка, и все это время с этим жила. Вот куда он ушел от нее первым — туда, откуда не возвращаются.

— Господи, девочка… — Я обнимаю ее, прижимая дрожащую к себе. — Прости меня, идиота! Я и подумать не мог, что ты пережила.

— Отпусти.

— Нет.

Она плачет, пытаясь себя сдержать… Бороться со мной у нее нет сил. Уткнув лицо в ключицу, падает на меня, потому что ноги не держат, а я глажу ее мягкие волосы. Я не знаю, как ей помочь, слышу, как грудь Марины душат всхлипы… Дурочка. Мне самому больно от них, и руки теснее обнимают ее. Так можно и сердце потерять.

— Поплачь, слышишь? — шепчу в макушку. — Со мной можно.

Она мотает головой.

— Можно, — повторяю. — Больше у тебя все равно никого нет.