Жаркий Август. Книга вторая

Чего звонишь-то? Только не говори, что соскучилась!

— Соскучилась, но звоню не поэтому, — сажусь удобнее, опираясь локтями на стол, — я все рассказала Тимуру.

— Да ладно! — темные брови изумленно взметнулись вверх, от удивления он даже отложил в сторону обкусанный гамбургер.

— Представь себе.

— Ну, ты даешь! Я-то, если честно, полагал, что будешь долго и упорно мусолить, думы думать, титьки мять…

— Ник! Ничего я не мну!

— Молодец, быстро собралась, — с одобрением кивнул, показывая большой палец, — как он воспринял сию благую весть?

— Нормально воспринял. Сначала, правда, не поверил, думал, шучу. Потом ничего, оценил, проникся.

— Блин, Вась, еще бы он не проникся, — Никита засмеялся, — затискал, поди?

— Нет, сдержался, — скромно опустила глаза, чтобы не заметил досады, — вчера как бешеный по дому летал, а сегодня весь в себе. Все чего-то думает, размышляет.

— Пусть думает, — Ник беспечно жмет плечами, — полезное дело.

— Со мной почти не разговаривает, — пожаловалась, жалобно надув губы.

— И?

— Что и? — не поняла я.

— Ну, не разговаривает, и что такого? У него вся жизнь с ног на голову перевернулась, так что есть вещи поважнее, чем светские беседы.

Сочувствия от Никиты — ноль. Даже бровью не повел. Не сказал даже банального: ""Бедная Васька, за что он с тобой так несправедливо"". Нет, вместо этого в глазах полное недоумение, вызванное моим недовольным видом.

Стало обидно. Очень обидно. Очень-очень обидно.

— Да он меня вообще не замечает! — все-таки не сдержалась и выдала свое недовольство.

Лазарев с минуту смотрел на меня исподлобья, а потом протянул:

— Как все запу-у-у-щено.

— Ничего не запущено!

— Еще как запущено! Чу, отстань от мужика! Дай ему время. Он сейчас посидит, подумает, все осмыслит. Примет, в конце концов, свои радужные перспективы. Не сегодня, так завтра эта его задумчивость пройдет. И все у вас будет нормально, и даже лучше! Так что просто уймись и не дергай его.

Поддержал, блин!

Легко сказать «уймись», когда сидишь за миллионы километров и даешь умные советы. А я-то здесь, в эпицентре. Тут захочешь — не уймешься.

Спорить с Никитой бесполезно, поэтому предпочитаю уйти от темы Тимуркиного нежелания со мной разговаривать.

— У тебя-то как? — интересуюсь у друга. — Втянулся в привычный распорядок жизни? Или мысленно все еще в отпуске?

— Да как сказать, — его настроение тотчас меняется. И на место добродушной беспечности приходит непонятная для меня настороженность.

— Ник, ты чего вдруг какой сумрачный стал? — подозрительно всматриваюсь в образ друга на экране.

Он напряжено повел широкими плечами, зарылся пятерней в густые темные волосы и недовольно покачал головой.