Зеркало сновидений

Пробормотав слова извинения, Коля скрылся за дверью, а Машенька вновь начала играть и показала брату, в каком месте он должен начать петь. Арсений объявил, что он все понял, и его сестра вернулась к началу романса; но он не вступил, когда должен был вступить. Музыка оборвалась, и Машенька сердито уставилась на брата.

— Нет, я не могу, не могу, — сказал Арсений, морщась. — Петь перед людьми — это не мое. Пусть лучше Ольга Кирилловна споет!

— Оля уже сказала, что она не в голосе, — напомнила сестра.

В следующее мгновение все услышали далекий пушечный выстрел, и часы, висящие на стене, начали бить.

— Пушка ударила — полдень, — машинально заметила Оленька, подходя к пианино и заводя рукой за ухо непокорную тонкую прядь, которая все время норовила выбиться из прически. — Если вы настаиваете, Арсений Васильевич, то я могу попробовать спеть, но…

Володя взволнованно приподнялся на месте. Уже несколько минут ему казалось странным, что Коля до сих пор не вернулся; и неожиданно его мозг пронзила ужасная догадка.

— Выстрел! Боже мой! Выстрел… не из ружья, не из пистолета…

— О чем это он? — спросила ошеломленная Машенька.

Не отвечая, Володя бросился прочь из комнаты. С опозданием сообразив, что именно он имел в виду, остальные гурьбой поспешили за ним.

— А-а-а! — пронзительно закричала Оленька, хватая Арсения за руку.

Коля лежал у подножия лестницы, не подавая признаков жизни. Володя метался вокруг него, то пытаясь нащупать пульс, то в отчаянии хватая себя за лицо и волосы.

— Доктора, умоляю, скорее! — хрипло закричал Володя. — Он еще жив… Зовите доктора! Боже мой, ну как же это могло случиться?

Порфирий Филиппович Устрялов летел домой как на крыльях.

Для людей, которые склонны судить о себе подобных исключительно по внешним признакам, Порфирий Филиппович был везунчиком. Без влиятельной родни, без каких-либо знакомств, начинал с нижних чинов и исключительно за счет усердия, трудолюбия и личных качеств продвинулся по карьерной лестнице аж до статского советника с множеством наград за беспорочную службу — везунчик, не иначе. Однако сам Порфирий Филиппович смотрел на вещи совсем по-другому.

Его собственная жизнь, как он ее себе мыслил, делилась на две части, и служба, чины, положение в свете относились к той из них, которой он, конечно, дорожил, но не более того. Так человек, выстроивший себе прочный, крепкий дом, смотрит на него пристрастным оком хозяина, который знает, во что ему обошелся каждый кирпич, но не ударяется в восторг и не пристает ко всем с требованиями во что бы то ни стало признать его дом лучшим. По-настоящему же Порфирий Филиппович любил только вторую часть своей жизни, в которой солнцем царила его рыжеволосая, статная жена Елена.