Счастливая земля

Были и другие фотографии, хранившиеся в коробке из-под обуви. Владислава усаживала Теклу в катамаран. Текле было лет десять, у нее были глаза старушки. Потом снимки с нашей свадьбы, на которых мы изо всех сил пытаемся казаться веселыми. Прогулка на фоне замка. И, наконец, одинокая Владислава, еще молодая, стоящая перед новой «Сиреной». Я рассматривал их долго, пока не понял, что они мне ничего не скажут. Еще глубже я наткнулся на пачку сотенных банкнот, стянутых резинкой.

В конце концов осталось лишь несколько книжек. Я быстро их перелистал. Текла любила когда-то любовные романы, а потом просто перестала читать. Я удивился, когда в суперобложке от романа Кунцевичевой[14] обнаружилось нечто совершенно иное, «Легенды Возвращенных Земель» издания сорок девятого года. Это были бесцветные байки про русалок в Одре, страшных тварях, живущих в Совьих горах, и привидениях из Болькувского замка. Было заметно, что Текла – или кто-то еще – часто в них заглядывала. Я не мог припомнить, действительно ли так было. В середине книги не хватало нескольких страниц, одной главы. Я проверил по перечню глав. Исчезла «Повесть о счастливой земле из Рыкусмыку».

Я задумался об этом и тут же прервался. Под матрасом лежал дневник Теклы. Мне пришлось часто прерывать чтение. Текла не писала ни о чем, что могло бы мне помочь. В основном делала записи о том, что нам нужно купить, чего не хватает, что мы еще можем изменить, а что уже никогда не изменим. В конце я наткнулся на свое имя.

3Больше всего я боюсь не того, что мы никогда не выздоровеем, а того, что выздоровеет лишь один из нас. Если это будет Сед Шимек, то я не смогу этого принять, и очень себя за это виню. Зависть страшна и ничего не дает. Недостатки людей обычно что-то им все же дают. Но зависть только уничтожает, она низка, а я уже ему завидую, потому что он страдает меньше, хотя он этого наверняка не ценит. Потом я ужасно стыжусь и пытаюсь его за это вознаградить, а он этого не понимает совсем готов принять. Мой Шимек. Если он выздоровеет, все тут же рухнет. Боюсь остаться одной со своим страданием.

Если бы случилось наоборот, то есть если бы это я стала неслышащей здоровой, он бы наверняка как-нибудь с этим справился, и я никогда не узнала бы о его зависти. Потому что Шимек именно такой. Больше берет Больше дает, чем берет, и даже сам об этом не знает. Но если бы я выздоровела, то, наверное, все же ушла бы. Если воображаю себе, что я здорова, то сразу представляю, что делают другие, и тоже хочу это делать. Это плохо, хотеть того, что есть у всех остальных? А если это приносит боль другому человеку? Ведь на самом деле наша жизнь ужастно ужасно трудна.