Зажечь небеса

Мне не нравилось, что Коннор пьет, но я не могла его исправить, а он не хотел, чтобы я пыталась. Он порвал со мной, и единственное, что нужно сделать, – это принять его решение и придерживаться своих обетов.

Я надела черные брюки и белую блузку, села на велосипед и поехала в пекарню «Белый султан». Солнце только-только показалось над горизонтом, но воздух был теплым и пряным. Я катила по Плезант-авеню, которая вела прямиком в центр Амхерста, и мысленно готовила себя к встрече с Эдмоном де Гишем, моим начальником. При виде моего «решительного» лица он за шесть секунд всё поймет, и тут же примется говорить, петь или кормить меня песнями о настоящей любви.

– Здравствуйте, Эдмон, – провозгласила я, кладя свою сумку под прилавок.

В пекарне витали ароматы теплой, сладкой выпечки и свежего кофе. Когда я завязывала на талии фартук, Эдмон вырвался из дверей кухни, распевая отрывок из какой-то оперы. Облаченный в белую блузу, здоровенный француз с черными усами выглядел как пришелец из другой эпохи, где романтика была обычным делом, где мужчины и женщины объяснялись друг другу в любви, и в ту же ночь обручались, и жили в счастливом браке до конца своих дней.

– Моя дорогая девочка! – Эдмон обнял меня, и я изо всех сил постаралась не растаять от жалости к себе. – Я так скучал по тебе.

– Я тоже по вам скучала. Надеюсь, вы не слишком перегружали Фила работой.

Фил Глассман был еще одним сотрудником кафе-пекарни – теперь ему было девятнадцать, и он по-прежнему не привык к ранним подъемам, хотя работал здесь уже больше года.

– Фи! – Эдмон отмахнулся. – Филипп просто не способен перетрудиться. Он вообще почти не работает! – Эдмон рассмеялся, а потом прищурился. – А как дела после поездки? Как твоя любовь, Коннор? С ним всё хорошо?

Я кивнула и начала заполнять бокс для салфеток.

– Ему сделали операцию на локте, но он поправится. И ему не нужно возвращаться на фронт.

– Его ранения оказались серьезнее. – Я заставила себя посмотреть в глаза Эдмону. – Его парализовало. Он не может ходить. Врачи полагают, что он до конца жизни будет прикован к инвалидному креслу.

Будучи произнесенными вслух, эти слова обрушились на меня, подобно удару кувалды, и слезы защипали мне глаза.

– Больше никакого бега.

Не успела я опомниться, как оказалась в медвежьих объятиях Эдмона, и на этот раз я не противилась. Мне было нужно, чтобы меня обняли.

– Мне так жаль, – сказал Эдмон.

Я кивнула, уткнувшись лбом ему в грудь, потом ответила:

– Он жив. Они оба живы. Это самое главное.

– Надеюсь, вы правы, – сказала я. – И ради него, и ради Коннора.

Эдмон нахмурился еще сильнее.

– В этих словах мне слышится прощание. Что еще произошло?

Я сделала глубокий вдох и собралась с духом.

– Мы с Коннором расстались, а Уэстону предстоят недели реабилитации.