Сломанная защита

Дрожь пробегает по телу. Я целую и целую ее разомкнутые губы, обнимаю крепче. Я думал, что уже никогда не испытаю ничего подобного. Мне казалось, во мне давно атрофировалась та часть души, что отвечает за чувства. Оказывается, она закрывалась на ремонт. Как не вовремя он закончился. Как все это не вовремя.

— Я дам тебе козырь, — шепчу в ее шею. В ответ она кивает. Неловкие движения, опускаю ее на ноги, только чтобы стянуть с нее брюки и расстегнуть ремень на своих. Она справляется с моей ширинкой, и я снова подхватываю ее на руки, прижимаю к стене и, замешкавшись буквально на секунду, вхожу одним медленным толчком, выбивая воздух из ее легких с тихим глубоким стоном.

Она откидывает голову на стену, смотрит в потолок и пытается расслабиться.

— Смотри на меня, — приказываю тихо, но настойчиво. Она не реагирует. Я беру ее подбородок пальцами и заставляю Лидию поймать мой взгляд. — Это я, смотри на меня и расслабляйся. Теперь все будет хорошо, Яблочки. Все будет хорошо. Я тебя не обижу. Я остановлюсь, если ты попросишь. В любую секунду.

Она кивает несколько раз и мягко улыбается, после чего я начинаю двигаться. Сначала плавно, давая ей время привыкнуть. Зачем, понимая, что ей нравится, резче и сильнее.

— Я же говорила, что это будешь ты. Если я вдруг позволю… только ты, — на выдохе, сладко. Сжимая меня там, обнимая руками и ногами. А потом мы целуемся. Все как в тумане, сладком, необходимом обоим. Ее стоны и жар дыхания на моей шее, ее напряжение на пике удовольствия. И ее слова сразу после того, как я сдаюсь на ее милость, сходя с ума от опустошающего оргазма: — Я сберегу этот козырь.

Я закрываю глаза и улыбаюсь.

— Пользуйся, как посчитаешь нужным.

Теперь под присягой мне уже не подтвердить, что когда я спал с женой доверителя, я не знал, кто она. Знал. Еще как знал. Рыжая прекрасная клякса на моей совести.

Жизнь нужно строить так, чтобы если кто-то и мог при желании уничтожить мужчину, так это только его женщина. И кажется, я, наконец, готов пойти на этот риск во второй раз. Наверное, мне было немного страшно. Никому никогда не признаюсь, но… любить страшно. Потому что я… стреляный воробей. Я знаю каково это — потерять близкого человека, по-настоящем родную душу. Сходить с ума от ощущения полного абсолютного бессилия. Невозможности больше быть рядом. Нет теплой руки, не кому позвонить или обнять ночью. Только место на кладбище, к которому ноги сами знают дорогу, черная плита и чувство вины с утра до ночи. Злость, агрессия — все бессмысленно, потому что с радостью бы отдал жизнь за человека, да не существует таких торгов. Выспорил, выменял, пошел бы на любую сделку — но такого суда не существует.