Сжигая запреты

– Нет… Нет… Даня… – тарахтит задушенно, выгибая спину и толкаясь на меня бедрами, лишь для того, чтобы сбросить с себя.

Затыкаю ей рот поцелуем. Это заставляет ее замереть. И я, скользнув внутрь языком, мысленно начинаю отсчет.

Раз, два, три, четыре… Со стоном отвечает.

Сама же тянется к моему члену. Я только приподнимаю бедра, она сжимает пальцами и направляет. Не знаю, кто из нас громче стонет, пока второй раз ее заполняю. Крайне медленно проталкиваюсь, но уже значительно легче дело идет. Чувствую, как мой член растягивает тугую писюху Маринки, и, мать вашу, планомерно улетаю. Это поистине самое охуенное, что я когда-либо ощущал.

– Данечка… Дань-Дань… У-м-м… Боже…

– Прими меня полностью… Я тебя одну… Одну, Марин… Прими меня…

Едва выдаем все, что рвется из запертых в крепости тела ранимых душ, наши рты начинают работать агрессивнее. Пожираем друг друга, не скрывая уже ни страсти своей, ни какой-то поразительной сплоченной одержимости.

Но это еще все более-менее нормально происходит.

А вот когда я оказываюсь внутри тела Чарушиной на всю длину, реальность множится. Безудержные личины раздирают мое нутро на части, затапливая его противоборствующими желаниями и требуя кардинально разных действий. И нежно ласкать Маринку хочу, и грубо ебать ее, и душу ей выжечь болью, и сердце ее наполнить любовью, и тело ее взорвать похотью, и сопливо обнять, и без пощады сломать, и просто, обездвижив, заставить вечность в глаза смотреть… Быть внутри нее и узником, и палачом, и вседержителем.

Подсовывая руку Чарушиной под плечи, подгребаю ее к груди, инициируя самый крепкий контакт, какой только может быть между двумя людьми. А затем… Мои ипостаси срывают последние цепи и бросаются в атаку.

Я начинаю трахать Маринку.

Дико. Яростно. Отчаянно.

Вколачиваюсь так, что за каждым толчком по пляжу сдвигаемся. Главное, ни на миллиметр не позволяю Чарушиной от себя отлепиться. Горланим, рычим, бомбим воздух дыханием и взрываем его же надсадными хрипами.

Конечно же, это больше, чем секс. Гораздо больше.

Толчок, толчок, толчок… В каждом моя похоть, мой стыд, мое безумие, моя ревность, моя ярость, моя агония, моя одержимость, моя любовь – вся моя многогранная суть.

Целоваться неспособны. Даже не пытаемся, иначе раним друг друга капитально. Вместо губ Чарушиной прихватываю ртом ее шею. В нее разбиваются все мои стоны. Ее я кусаю. Ее облизываю и засасываю.

Толчок, толчок, толчок… Все мои боги, все мои черти, все мои падшие ангелы, все мои уродливые сущности – тьма и свет на одну Маринку.

Мою Маринку. Мою Чарушину.

Она была моей мечтой. Моим запретным плодом. Моим черным тайным желанием. А теперь стала моей.