Сжигая запреты

Пытаюсь вдохнуть свежий, но несмотря на то, что на улице достаточно прохладная ночь стоит, остыть никак не удается. – Тёмыч, а кто это придумал, а? Коброй ее называть… – вскидывая голову, вглядываюсь в его подранное лицо. – Не помнишь уже?

– Я придумал. Кто еще?

– Ни хрена, – отсекаю ровно и уверенно. – Первым так назвал Маринку я, а ты за мной стал повторять позже.

– Я? За тобой? – выкатывая грудь, раскидывает в стороны руки. – Да я тебя ссать стоя учил.

– А я тебя ебаться. И че?

Не в прямом смысле, конечно. Хотя во время тройников наверняка и на практике какие-то фишки показывал. Но изначально имею в виду теорию, которой делился со своими лучшими друзьями – Бойкой, Жорой, Филей и, собственно, Чарой. Потому как когда они только начинали интересоваться темой секса, я уже за две минуты телок до оргазма доводил.

– Сейчас молчи про еблю, – цедит Чарушин. – Как подумаю, что ты всю хрень с моей сестрой проделываешь, желание убить тебя затмевает все!

– Закрыли. Разливай, – сухо командую я.

Чара не медлит. Наполняет стопки.

Быстро опрокидываем. Морщимся, потому как шестой полтос без закусона не то чтобы не залетает… Он, блядь, проваливается в нутро с горючим жжением.

– Я люблю ее, – выдаю, пока Чара пытается отдышаться. Сам же в это время жадно хапаю кислород. – Всегда любил. С самых сопливых лет, понимаешь? Не так, как вы все, – признаюсь в самом важном соответствующим голосом – на повышенных интонациях и с множеством различных эмоций. Мать вашу, да во мне реально будто дерево изобилия разрастается. Оно и дает плоды – чувства, от которых меня, блядь, трясет как суку. – Думаешь, я хотел этого? Думаешь, не сопротивлялся? Думаешь, не проанализировал все сотни раз, прежде чем принять решение? Для меня Маринка особенная. Моя особенная! Моя! – бью себя в грудь, и насрать, как это выглядит. – Я не буду сравнивать ее с твоей Лизкой или с Центурионшей Бойкиной, или с Лией Филиной. Знаешь почему? Потому что я, сука, уверен, что у нас все сильнее! У нас все с сопливых! Это больше, чем секс! А я о нем знаю немало, – бомблю так, что дыхание под конец срывается. Резко втягиваю новую порцию кислорода и на контрасте спокойно подытоживаю: – У меня все.

Ожидаю в ответ какой угодно реакции, но только не молчания. На Чарушина это совсем не похоже. Но он не говорит ни слова. Только взгляда с меня не сводит. Изучает придирчиво, будто я вдруг на его глазах обратился в какое-то экзотическое животное. Удивляю его. Никак не налезает то, что я сейчас выдаю, на то, что транслировал раньше – по сути всю свою жизнь. Понимаю это, потому и пытаюсь, блядь, достучаться. А так бы ушел давно, и пусть бесится, сколько душе угодно.

– Верю, – изрекает Чарушин. Я застываю, потому что для меня это опять-таки оказывается неожиданным.