Продана замуж

Я сижу здесь, на стуле и буду тебя караулить. Кивни, если поняла.

Прикусив нижнюю губу, киваю. Не слышу ничего, кроме гулкого биения сердца где-то в ушах. И снова жду. Неизвестности. Кары небесной.

Через некоторое время раздаётся хлопок. Затем шаги. Уверенный ритм, такой знакомый важных, тяжёлых стуков каблуков.

Я тону в озере ледяной дрожи, ведь я знаю, кто вошел в эту комнату. Я прекрасно знаю эту тяжёлую, всеподчиняющую энергетику.

— Мешок снять. И свободен.

Это не голос, а рык дьявола.

Охранник стаскивает с меня мешок, я интенсивно моргаю, щурясь от яркого света, который неприятно бьёт по зрачкам.

Я узнаю эту проклятую комнату!

Я снова здесь.

В логове кровожадного чудовища.

А ведь свобода была так близко…

Сейчас я остаюсь один на один с самым жутким в мире кошмаром.

* * *Асадов выглядит сдержанным. Впрочем, как обычно. Но я точно знаю, что у него в его черной душе во всю орудует третья мировая. Не дай бог весь этот хаос на меня лавиной смертоносной выльется.

Проходит полминуты. Я сижу, прикусив язык, не смею шелохнуться, будто скульптура мраморная, жду вердикта. От страха превратилась в немую статую. Жизнь проносится перед глазами, когда Карим оживет, обнажая оскал, и приступает к наказанию.

За спиной мужа что-то гремит. Он руку вперёд выбрасывает, я холодею от ужаса. Пистолет… Асадов направляет на меня пистолет и собирается нажать на курок.

Мамочки!

— Больше всего на свете я ненавижу предателей, — режет черными глазами в мелкую стружку.

Зачем монстру пистолет?

Если он может убить одним лишь взглядом проклятых дьявольских глаз.

— Кто предаст один раз, предаст и второй.

Курок почти щелкает. Уронив одинокую слезу, я закрываю глаза, готовясь к боли, шепчу онемевшими губами:

— У-убьёте меня? Что ж, не медлите… Я не хочу больше быть вашей игрушкой! Лучше смерть. Жить с таким черствым, циничным тираном хуже, чем гореть в аду!

Я совсем теряю страх. Не слежу за речью. Бесстрашная глупышка! Да какая уже разница, если мои дни сочтены. Я предала мужа, сбежав с другим. Асадов — кровавый палач. Он ни за что не простит измены.

Что ж, перед смертью не надышишься. Судя по всему, его слова звучат слишком серьёзно. Он не шутит. Ни капли. Неужели нажмёт на курок?

— Вот значит, как?

Распахиваю глаза.

Карим нахмурился, прищурившись. Напряжение в его руке, сжимающей рукоять ствола, нарастает до предела. Будто он сейчас ручку раздавит, так сильно сжимает. Как бы сжал своей мощной ладонью мою тонкую шею.

Хрясь!

И нет больше Софии Асадовой.

Дыхание мужчины становится глубоким, частым. На суровом лице, изувеченным гневом, играют опасные желваки.

Я вижу, как палец мужчины дёргается… Секунда превращается в минуту по степени ожидания. Пора сказать прощай дурацкой жизни!

Внезапно в дверь стучат.