Замок Броуди

Но это было невозможно. Надо было стоять спокойно рядом с ним, несмотря на то, что сердце ее билось так, словно хотело выскочить из груди. Слабое журчанье Лоха, едва-едва плескавшегося о берег, одно только нарушало тишину. Он шептал ей в уши, кто она такая, она, Мэри Броуди, мать внебрачного ребенка, и бесконечно повторял слово, которым заклеймил ее отец, когда выгонял из дому в ту грозовую ночь.

— Я слышу надтреснутый колокольчик Джэнет, — сказал, наконец, Ренвик. — Вы готовы приступить к лепешкам?

Она кивнула головой, не отвечая, так как что-то сжимало ей горло, и когда доктор легонько взял ее за локоть, чтобы помочь пройти по усыпанному галькой берегу, это прикосновение было нестерпимее всех страданий, какие она когда-либо испытывала.

— Все готово! Все готово! — кричала Джэнет, суетясь вокруг, как бешеная. — Стол и стулья и все уже в саду, как вы приказали. И лепешки свежие, сегодня утром пекла!

— Чудесно! — одобрил Ренвик, придвигая стул Мэри и садясь на свое место. Хотя тон его давал понять Джэнет, что она здесь больше не нужна, старая женщина не уходила и, с восхищением осмотрев Мэри, облизала губы, готовясь заговорить. Но в эту минуту заметила выражение лица Ренвика и, с трудом удержав готовый сорваться с языка поток слов, пошла к дому.

Когда она ушла, покачивая головой и бормоча что-то себе под нос, Мэри и Ренвик почувствовали легкое стеснение. Чай был превосходен, в саду прохладно, пряно благоухала резеда, а им обоим было как-то не по себе.

— Джэнет старая болтунья, — сказал Ренвик с искусственной небрежностью. — Если бы я позволил, она бы нас совсем оглушила. После этого замечания он погрузился в неловкое молчание, а Мэри вдруг вспомнился тот единственный в ее жизни случай, когда она вот так же сидела за столом наедине с мужчиной: это было в крикливо-нарядном кафе Берторелли, она ела мороженое, а Денис жал ей ногу под столом и чаровал ее живостью и блеском речей.

Как не похож на ту обстановку этот тенистый деревенский сад, наполненный ароматом сотни цветов! Как не похож на Дениса ее нынешний спутник, который не болтает о заманчивых поездках за границу и даже, увы, не ласкает под столом ее ногу. Как раз в эту минуту он укоризненно качал головой.

— В конце концов вы съели только две, — проворчал он, трагически глядя на нее. И добавил с расстановкой: — А я сказал: семь.

— Они такие громадные, — оправдывалась Мэри.

— А вы такая маленькая! Но вы бы стали больше, если бы слушались меня.

— Я всегда вас слушалась в больнице, помните?

— Да. — Он сделал паузу. — Тогда слушались.

Он опять стал молчалив, вспоминая, какой он впервые увидел ее — с закрытыми глазами, безжизненную, бледную — сломленную, вырванную с корнем лилию. Но, наконец, он взглянул на часы, затем хмуро на Мэри. — К сожалению, время бежит.