Заградотряд времени

Попозже подносчиков боеприпасов пришлю и старшину с сухим пайком. Горячего не будет — кухню при бомбежке разбило.

Я откозырял и уже повернулся было уходить, как лейтенант остановил меня:

— Ты чего германский трофей носишь?

Автомат немецкий у меня сзади висел, потому комвзвода его сразу и не увидел.

— Свой в рукопашной сломал — приклад разлетелся. В мастерскую бы его.

— Подбери винтовку убитого, а автомат выброси. Ты тем самым перед бойцами пропаганду ведешь, что германское оружие лучше нашего.

— Да брось ты, лейтенант, — не удержался я, — обороняться-то надо, а из автомата сподручнее.

— Разговорчики! Какое-то нутро у тебя… — лейтенант выписал в воздухе кистью, подбирая подходящее слово… — конформистское.

Хм, вот уж никогда не думал.

— Ладно, иди.

Я пополз к окопам. Обошел своих бойцов, подбодрил, как мог, пообещал, что скоро патроны доставят и сухпайки подбросят. Конечно, паек этот — название одно. Фактически — только ржаные сухари, иногда с гороховым концентратом в прессованной пачке. Его же варить надо, а разве на передовой это возможно?

Лейтенант слово сдержал. Уже ночью нам притащили ящик винтовочных патронов, вещмешок сухарей и несколько селедок. То, что соленое, не страшно — ручей рядом.

Мы набили животы и распределили патроны. Я свернулся в окопе калачиком. Коротковат окопчик, ноги не вытянешь, — и незаметно уснул. А к утру продрог. Невелик ручеек, а сыростью от него тянет, как от реки.

Светало. Нацепив на ствол автомата каску, я приподнял ее над бруствером и покачал из стороны в сторону. Никто не купился на обманку, не выстрелил. Неужто немцы еще не проснулись?

Я по-пластунски сползал к ручью, умылся, попил воды. Осмотрел со стороны наши позиции. Проснулись уже бойцы — то голова мелькнет над окопом, то дымок от махорки повиснет сизым облачком, кто по нужде в кусты отойдет. А со стороны немцев — тишина. Не то что выстрелов — разговоров, лязга оружия — ничего не слышно. Странно! Отошли или обошли? Оказаться в окружении мне совсем не хотелось."

"От ручейка в немецкую сторону вела небольшая, поросшая травой ложбинка. Скорее всего, ее промыло по весне вешними водами, таявшим снегом. Я опустился в нее и пополз. Автомат мешал — цеплялся за все, но и бросить его нельзя.

Метров через двести я подобрался к опушке леса и, лежа в ложбине, прислушался. Птицы щебечут, листва шелестит, а звуков, выдающих присутствие человека, что-то не слышно.

Я приподнялся и оглядел опушку — никого. Пригнувшись, метнулся в лес, к немецким позициям. Окурки сигарет, пустые консервные банки, россыпи стреляных гильз. И — ни одного немца.

Я перекинул автомат со спины на живот и прошелся по лесу. Пусто!

Вышел из леса и, уже не таясь, направился к своим. Из наших окопов поднялись головы, высунулись стволы винтовок.