За горизонт! [СИ]

А… Ну и кто меня сопровождает теперь?

Скачков вздыхает и, бросив на Саню и Сеню полный боли взгляд, показывает на дверь, мол пойдём, там договорим. Мы выходим…

— Пока сам выбери, — предлагает он, — а потом, когда подкрепление придёт, я назначу.

Скачков уезжает, а я иду к Наташке.

— Чем это пахнет⁈ — удивлённо спрашиваю я, входя в дом. — Кто это тут кашеварит?

Наташка стоит на кухне в джинсах и рубашке с закатанными рукавами.

— Ну, — пожимает она плечами, — с продуктами-то у вас тут ситуация так себе. Не ожидала, что здесь снабжение хуже, чем в Новосибирске. Думала, хуже не бывает. Тушёнка, картошка, морковь, хлеб. Из этого, к сожалению, особых лакомств не наделаешь, но что Бог послал, как говорится.

Мы стоим в двух шагах друг от друга и улыбаемся, а потом, одновременно, бросаемся вперёд и заключаем друг друга в объятья. Жаркие, практически страстные."

"— Ай! — мяукает Наташка. — Раздавишь!

— Раздавлю, — подтверждаю я. — Ещё как раздавлю!

Я прижимаю её к себе, нежную, податливую, душистую, пахнущую свежестью и немного… тушёнкой. Прижимаю и будто перескакиваю в другой мир. Не знаю какой, параллельный, перпендикулярный или ещё какой-то, но только в этом мире есть жизнь, есть любовь и отчаянное беззаботное счастье. Не то, что в моём, угрюмом и ставшем в последнее время довольно агрессивным мирке, забирающем жизни у молодых и полных надежд солдат.

— О! — радуются парни. — Наконец-то запахло домом, да, мужики?

— Да ладно вам, — смеётся Наташка, — дом не так пахнет, а это запахи солдатской столовой, я думаю.

— А у нас сало имеется!

— И огурчики солёные.

— И хлеб чёрный, «Московский».

— Да, сало на рынке бабка продавала, говорит украинское. Может, врёт, но сало отменное. Алик, достань из холодильника.

Появляются соленья и бутылка «Русской» с незатейливой и почему-то криво налепленной сине-красной этикеткой. Наташка раскладывает по тарелкам картошку с тушёнкой. На столе возникают четыре стопочки и несколько железных эмалированных кружек.

Льётся густая, прозрачная и резко пахнущая жидкость, разговоры вмиг стихают. Мы все и даже Наташка, без вопросов понявшая, что происходит что-то особенное, против чего обыденность и глупые возражения не имеют силы, берём посуду и заливаем в себя обжигающую холодную горечь. Спите спокойно, ребята…

На сердце у меня не кошки, там скребут пантеры и барсы, а может и саблезубые тигры. Имею ли я право бросать тех немногих, кто уже послужил родине и принёс немалые жертвы в топку новой войны? Эта война… она ведь бесконечна, жестока и… и есть ли вообще смысл…

Наташка, точно уловив моё состояние, гладит меня по спине, только что не приговаривает, мол ничего-ничего, перемелется, мука будет.